Ничейные дети

0
2048

* * *

Прошло месяцев пять; мне было интересно, я уже не думала о том, что эта работа − только временное пристанище, и неприятна была даже мысль о том, что детей можно оставить.

В конце января меня вызвал Владимир Петрович:

– Вы едете в командировку, отвезете Валеру к матери, за Свердловск…

– Нашлись родители? − радостно спросила я.

– А они никогда и не терялись… Во всяком случае мать, у нее еще двое детей, от разных мужчин.

– А может она их содержать?

– Может, может, − зло сказал директор и протянул мне письмо. Комиссия по надзору за детьми при городском совете города Ревды сообщала − и далее шло описание квартиры, сведения о должности и зарплате Марии Григорьевны Тимофеевой и вывод: имеются все условия для нормального проживания еще одного ребенка.

– Вы не представляете, как трудно вернуть ребенка в семью, сколько нужно вести переговоров, сколько заполнить бумаг, − говорил Владимир Петрович.

– Но, может быть, и не нужно?

– Конечно, не нужно, даже преступно! − кипел в бессильном негодовании директор. − Это уже не секрет, и я должен вас предупредить: наш детский дом закрывают, мы должны постараться кого возможно отдать родителям.

– А остальные?

– Остальные уйдут в разные детдома, где есть места.

– Но это бесчеловечно, − я с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь: мне было жалко и детей, и директора.

– Да, бесчеловечно, −− уже более спокойно согласился он. − Но нужно спешить. Идите сейчас же в облоно и оформляйте документы.

Все завертелось очень быстро: я бегала из комнаты в комнату, получая кипу бумаг и инструкции. А сама думала о Валере, крупном четырнадцатилетнем мальчике, черноволосом, с ярким румянцем и пушком над пухлыми губами. Оказалось, что теперь я называюсь педагог-эвакуатор и на меня возлагается масса обязанностей. Дома собирали мне в дорогу теплые вещи, так как мороз на Урале в эти дни доходили до двадцати пяти-тридцати градусов и, в свою очередь, стращали меня тем, что мальчик может в дороге убежать. Я отмахивалась от этих предположений, но в глубине души понимала, что они небезосновательны.

Через три дня мы уезжали. Прощание, вокзал, поезд… Я не сразу заметила, что Валера замолчал, напряженно, тяжело. На мои вопросы, попытки “разговорить” его, он не отвечал, только утвердительно или отрицательно качал головой. Он вглядывался в заснеженные поля и лесочки за окном вагона, и чувствовалось, что он встревожен, боится предстоящей встречи.

Через сутки мы были в Москве. Переехали с Киевского вокзала на Казанский. Я купила билеты на поезд Владивосток-Москва, который уходил поздним вечером. Потом мы пошли обедать в ресторан при вокзале. Валера с удивлением рассматривал бордовое великолепие зала, когда к нашему столику подошел молодой человек. Это была классика: растянутый поношенный свитер, борода, давно не стриженные волосы – облик геолога из кинофильмов тех лет. Как оказалось несколько позже, он им и был.

– Куда едете, ребята, как это родители вас одних отпустили? − весело и громко спрашивал он, усаживаясь за наш столик.

Пока я подыскивала ответ, Валера стал оглядываться по сторонам. Геолог догадался первым:

– Беги вон туда, за портьеру, в углу. Так куда едешь с братиком? − снова спросил он.

Я объяснила ему происходящее. Он с минуту смотрел на меня оторопелыми глазами, потом рванулся к буфетной стойке. Через пять минут перед уже вернувшимся Валерой высились горой апельсины, коробка конфет, плитки шоколада.

Павел говорил, не умолкая; одна история сменяла другую − здесь были и приключения геологической партии в тайге, и нападение потревоженного медведя, и рассказ о том, как он заблудился в таежных горах. Он говорил, обращаясь только к Валере, стараясь вывести его из состояния заторможенности, испуга. И ему это удалось − мальчишка спрашивал его о чем-то, я не вдумывалась о чем, радуясь минутной передышке, главное − он говорил.

Потом мы до позднего вечера гуляли по Москве. Кремль, зоопарк, улица Горького… Мы с Павлом по возрасту не годились в родители Валере, но, не сговариваясь, вели себя так, будто показываем Москву своему ребенку. Оказалось, что мы оба с Павлом любим Сокольники зимой. И мы прошлись, уже не спеша, усталые, по аллеям парка, покрытым скрипящим под ногами снегом, издали посмотрели на вход в церковь, мерцающий тусклым золотом свечей.

Наш странный длинный день окончился. Павел, прощаясь с нами у вагона, попытался узнать мой адрес и телефон. Но я в то время была влюблена отчаянно, счастливо и безнадежно. И Павел никак не вписывался в мой жизненный пунктир.

На второй день ранним утром мы вышли с Валерой на перрон маленького вокзальчика в городе Ревда. Я еще не успела подумать, в какую сторону идти, когда нас с криками окружили человек восемь-десять: “Валера! Мальчик наш! Сыночек! Внучек!” Они выхватили у него из рук чемодан, кошелку и тащили его куда-то в сторону выхода с вокзала. Я растерялась, нужно было еще многое сделать, соблюсти формальности.

-​ Подождите, − сказала я, − ребенок еще со мной.

Маленькая, с крысиным лицом женщина агрессивно объяснила, что они получили телеграмму о приезде сына, она произносила это слово с большой буквы и хотела бы знать, кто такая я. Пришлось внести некоторую ясность в ситуацию. Я чувствовала, как во мне нарастает неприязнь ко всей этой компании.

Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя