Ничейные дети

0
2043

 

* * *

Была середина августа: школьные штаты были укомплектованы, в редакциях газет − сколько угодно внештатной работы по четыре копейки за строку, в научной библиотеке предложили поработать неопределенно долго бесплатно − до появления новых ставок. И тут, как водится, совершенно случайно я узнала от родственницы моих друзей, что детский дом ищет педагога.

Детский дом стоял на краю города, не на окраине, а именно на краю. Короткий, неширокий Барятинский переулок пролегал по самому краю обрыва, над портом. Имело ли его название какое-то отношение к фамилии князей Барятинских, мне так и недосуг было узнать. Старинный особняк по фасаду и боковые флигеля замыкали двор в виде буквы “п”, а одна его сторона, обращенная к морю, была забрана высокой железной решеткой. За ней − отвесный обрыв, поросший колючим кустарником. Внизу лежала гавань, где протяжно гудели пароходы, натужно пыхтели паровозы, громыхали вагоны, в которые перегружали грузы портовые краны, гремели якорные цепи − это был неисчезающий звуковой фон, смягченный расстоянием. Вдали, в дымке, угадывался противоположный берег бухты. Из этого двора можно было увидеть, как утром встает из воды солнце и как оно вечером скрывается за куполом оперного театра и колоннадой Воронцовского дворца.

– У нас нелегко работать, − мягко сказал мне Владимир Петрович, директор детдома, красивый мужчина средних лет, выжидательно глядя на меня.

Так я начала работать педагогом-воспитателем. В детдоме жили, примерно, шестьдесят мальчиков и девочек от семи до пятнадцати лет. Все они учились в ближайшей школе, которая была всего через три дома, в этом же квартале, вливаясь маленькими группками в разные классы. Моя группа была старшая: пятый-восьмой классы. Я приходила на работу к двум часам, когда у них оканчивались занятия в школе, и должна была оставаться с ними до восьми вечера. Они как будто делали при мне уроки. А что делала я при них? Мои обязанности были расплывчаты и неопределенны.

И тут я пережила несколько дней панических сомнений − гожусь ли я вообще для этой работы. Оказалось, что все, чему я училась, здесь будто бы и ни к чему, нужно было делать что-то очень конкретное, полезное для этих детей. Но что − я не знала. Тем более, что меня смущали и дети. Они были тихими, непривычно тихими, как будто ушедшими в себя: они даже бегали, играли и смеялись негромко, озабоченные, как я догадывалась, недетскими мыслями. Не шумным был и персонал, хотя учительницу труда, которая обучала девочек шитью, вышиванию, в общем, тому, что она умела сама, тихонько называли Светка-Волкодав.

Оказалось, что я должна систематически посещать школу, в которой учились дети, справляться у завуча и классных руководителей, как они занимаются, ведут себя, просматривать их оценки по классным журналам. Здесь все было каким-то безликим, усредненным − в пределах троек и четверок. Может быть, учителя жалели их и не ставили двоек, но и не искали среди них способных. В этом была не явная, но несправедливость. И мне показалось, что их жизнь еще можно чуть-чуть изменить.

Домашние задания они выполняли в большой комнате, в которой стояли столы. За каждым могло расположиться восемь человек. На следующий день я пришла с табличками: стол номер первый – русский язык, стол номер второй − украинский язык и далее − стол математики, английского языка, физики. За каждым столом собиралась группа, занимающаяся обозначенным на нем предметом, независимо от возраста. Поначалу я объясняла задания, переходя от одного стола к другому, исправляла ошибки, подсказывала решения, вела себя совершенно не педагогично. Хорошо, что не было ребят старше восьмого класса, и моих воспоминаний из области математики и физики было достаточно. Они оканчивали делать задание по одному предмету и сразу же переходили за другой стол. Через несколько дней в них проснулся дух соревнования. Старшие, уловив игровой момент, стали помогать младшим, сидящим за этим же столом. Мы научились довольно быстро справляться с уроками и всей группой уходили на прогулку.

Рядом раскинулся самый большой в Одессе парк, носивший имя Тараса Шевченко. Вот туда мы и шли, проходя мимо дома, где жил Куприн, к остаткам крепостных сооружений, построенных еще солдатами Суворова, к Александровской колонне, поставленной в честь победы над турками, да и парк когда-то назывался Александровским − в честь Александра Ш. Доходили до дома-мастерской художника Костанди и, наконец, до самой дальней точки нашего маршрута − дома, где родился Эдуард Багрицкий. Были у нас и другие излюбленные прогулки − по Канатной и Карантинной − припортовым улицам, лестницам и спускам.

Одесса 70-х годов XX века. Парк им. Т. Г. Шевченко
Одесса 70-х годов XX века. Парк им. Т. Г. Шевченко

Но наступила уже глубокая осень, рано темнело, приходилось оставаться в доме. И тогда я принесла первую книгу и предложила читать вслух. Это был “Белый пудель” Куприна. И для детей это было уже не что-то отвлеченное, это написал писатель, который жил напротив, наискосок, свой, сосед, он ходил когда-то по этому же Барятинскому переулку. Потом были “Всадник без головы”, “Дети капитана Гранта” и “Таинственный остров”. Все усаживались в классной комнате, составив стулья двумя полукружьями, в первом − девочки, во втором − мальчики, слушали, нетерпеливо ожидая своей очереди читать.

Директор Владимир Петрович приходил, молча смотрел, иногда минут десять слушал и так же молча уходил. Однажды он спросил меня:

– К чему все это? Ведь все они пойдут в ПТУ, будут швеями, штукатурами, малярами.

– А вдруг не все? − я ощутила опять несправедливость жизни, судьбы. − А разве читающий штукатур хуже пьющего?

– Штукатурами становятся девочки, − как будто невпопад ответил директор.

Однажды в учительскую влетела Светка, она зашлась в злобном шипении:

– Нет, не могу. Опять эта тварь приехала. Я ей сейчас все скажу…

– Света, перестаньте, каждый раз одно и то же, пора бы вам привыкнуть, − сказала старенькая Ольга Алексеевна, осуществлявшая у нас музыкальное воспитание.

– Да, да, − как-то вся обмякла Светка и села, по обыкновению поджав под себя длинную худую ногу, и сразу сквозь ее подростковую внешность проступили усталость и разочарование тридцатипятилетней женщины. Потом посмотрела на меня и бесцветным, опустошенным голосом сказала:

– Пойди посмотри, полезно для жизни.

 

В комнате отдыха, что-то вроде гостиной, куда я вошла и немного замешкалась, делая вид, что с трудом снимаю с полки вазу для цветов, сидела красивая, ухоженная женщина, с высоко уложенными светлыми волосами, в синем платье джерси, модное югославское пальто с норковым воротником было переброшено через спинку стула. Она обнимала и тормошила Алешу, мальчика лет одиннадцати, и тут же совала ему в руки пакеты, приговаривая:

– Отдашь все тете Кате, сынок, это для всех на ужин, у тебя же сегодня день рождения.

– Тетя Катя уже испекла три торта, − тихо говорил Алеша, глядя в сторону, и видно было, что он сдерживает слезы. − Только мне еще знать об этом нельзя.

В учительской, куда я так и вошла с пустой вазой в руках, все подавленно молчали.

– Объясните: что происходит? Мне кажется, что у этой женщины все в порядке. Почему Алеша живет здесь?

Ольга Алексеевна сняла очки:

– А вы думали, что они − все сироты или дети алкоголиков, преступников, лишенных родительских прав? Нет, нет… Они по-разному попадают сюда. Вот эта, − она махнула рукой в сторону двери, − замуж вышла во второй раз, за подполковника, хорошо вышла, а он сразу предупредил, что не хочет чужого ребенка в доме. А Алеша − хороший мальчик, способный, − и Ольга Алексеевна, не скрывая, вытерла слезы. И тут я вспомнила слова директора: “У нас нелегко работать”.

Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя