Памятник Гоголю Россия ждала без малого двадцать девять лет

0
382

Из письма И.С.Остроухова к А.П.Боткиной (дочери П.М.Третьякова):

29 апреля 1906 года:

„Больше двух месяцев Андреев работал, я критиковал, как мог, и наконец, в один прекрасный день остановил его творческую руку. По-моему, вышло превосходное, значительное, глубоко обдуманное создание. Третьего дня водрузили проект с пьедесталом на горке нашего сада, и вчера собралась у нас комиссия. Тут были и Серов, страшно не доверявший Андрееву и злившийся на меня за такой прием (тридцать лет комиссия работала „другим“ приемом, сколько денег ухлопали на премии, на конкурсы!!), был Пушкин, сын Александра Сергеевича, Ленский, Южин, архитекторы, профессора Университета, члены Общества любителей российской словесности, одним словом, целая компания! С 4 до 7, потом кое-кто остался обедать. Когда комиссия вышла в сад, я остался один в столовой и, признаться, трусил немного. Спустя 15 минут подошел к горке – и, о радость! – общее одобрение, даже восторг. Спрашиваю Серова, „как ты?“. Очень, очень хорошо, не ожидал!.. Сейчас же по телефону вызвал Андреева, ввел его в гостиную, где уже подписывался протокол, и его все встретили громом аплодисментов и поздравлениями“.

 

27 мая 1907 года состоялась закладка памятника.

 

Тогда, в рассветную пору 26 апреля 1909 года, от которой мы ведем наш рассказ, андреевский Гоголь лишь на несколько минут увидел небо – вернее, небо, несшее над ним разорванные тучи, его увидело, сам он сидел, опустив глаза долу, перед взором его расстилалась быстро просыхавшая на утреннем ветру Арбатская площадь, но он, наверно, и ее не видел, взгляд его как бы парил над землею. И вот уже рабочие, взобравшись на лестницы, прислоненные к монументу по обе его стороны, снова набрасывают на фигуру просторное полотнище, – Андреев следил за тем, чтобы оно легло правильно и в торжественный момент соскользнуло легко, без малейшей задержки.

Памятник до времени снова закутан тканью, и Андреев, распрощавшись с остальными участниками репетиции, объяснил, что идет досыпать, но это он – так, спать он в это утро больше не ляжет, волнуется, конечно. Уже и профессора в пролетках укатили по домам – тоже не спать: вечером в университете гоголевское заседание с докладами и речами; и репортеры, оба в одинаковых клетчатых пальто с бархатными воротниками, вместе против воли напоминавшие Бобчинского и Добчинского, поспешили писать первые газетные заметки о торжестве; а эксперты на трибунах всё еще возились, не зная, какое сделать заключение, чтобы и городскому голове потрафить, и не допустить до беды. Вынесли решение поистине Соломоново: хотя трибуны надежны, поставить под них для пущей безопасности дополнительные подпорки, однако зрителей на них все же не допускать.

 

К девяти часам утра площадь была заполнена уже почти до отказа, а люди все подходили. Шли многолюдные депутации с венками. Шли гимназии и училища – взволнованные наставники и наставницы туда и обратно бегали вдоль колонн, на ходу делая замечания своим питомцам; каждая колонна имела что-то вроде желтой хоругви, на которой были написаны название и номер учебного заведения. Привели хор – три тысячи детей из городских училищ – и расставляли рядами на построенной левее трибун эстраде. Всего на Арбатской площади, как бы огороженной высокими шестами, увенчанными двуглавыми орлами и соединенными между собой еловыми гирляндами, предполагалось разместить восемь тысяч учащихся и одиннадцать тысяч гостей по билетам, но народу собралось в полтора, если не в два раза больше. Вокруг монумента и вовсе была несусветная толкучка: на трибуны и на площадку вокруг памятника выдали четыре с половиной тысячи почетных билетов, тут же должны были располагаться с полтысячи значительных особ, участников церемонии, – теперь все эти пять тысяч человек теснились на прямоугольнике, ограниченном пустыми желтыми трибунами, так что не повернуться, шумно возмущались, иронизировали.

На другой день в газетах писали, кто с гневом, кто с печалью, а кто с издевкой, что о нелепых и стыдных пустых трибунах, охраняемых городовыми и пожарными, на гоголевском торжестве говорили в толпе больше, чем о Гоголе (ходовая шутка: „трибуны для мертвых душ“), что это всегда так – где великое имя, там непременно прет тучным брюхом пошлость, многие вспоминали похороны Чехова, вагон „для устриц“, и, может быть, самое пошлое – что слишком много болтали повсюду про это „для устриц“.
 Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя