Памятник Гоголю Россия ждала без малого двадцать девять лет

0
382

В чем – в чем, но в „фотографичности“ никто и никогда не упрекал андреевские творения; в этом их, кажется, и невозможно упрекнуть. Андреев между тем был большим любителем фотографии, не расставался с аппаратом и запечатлевал на пластинку подробности, которые не решался доверить памяти.         Андреев предостерегал своих учеников по Строгановскому училищу от рабского копирования натуры, но требовал, чтобы в их работах было глубокое сходство с ней, верность в передаче движения, не любил, когда они лепили „из головы“.

Его ученица, выбравшая для выпускной работы изготовление керамической подставки под лампу на сюжет „Иван-царевич и Жар-птица“, рассказывает: „Несмотря на то, что вещь эта была только декоративная, Николай Андреевич настаивал, чтобы все основные части композиции были выполнены с натуры. Он сам нашел подходящего для моего Ивана-царевича мальчика-подростка, с которого я лепила голову и руки, а также складки на рукавах…“

Рисуя вместе с учениками, Андреев поражал их широкой, пластичной линией, которой сразу охватывал натуру целиком, линией очень точной и вместе выявлявшей неожиданность, оригинальность формы. Ученики, следуя наставлениям, затверженным на специальных уроках рисунка, строили фигуру („вписывали ее в бумагу“) по отвесу, с массой вспомогательных линий, крестиков, насечек. Андреев не отрицал ремесла, лежащего в подножии искусства, наоборот, требовал его безукоризненного знания, но неизменно напоминал при этом, что „техническое изучение“ натуры – лишь начало ее познания, первый шаг творческого процесса: своей смелой, точной и неожиданной линией он показывал, что между „алгеброй“ и „гармонией“ лежит некоторый отрезок „пространства времени“, на протяжении которого и происходит освоение, осмысление натуры.

 

Жена скульптора, сама тоже художница, Мария Петровна Гортынская рассказывает (может быть, несколько преувеличивая творческую замкнутость мастера): „Николай Андреевич был очень скрытен в своем творчестве и ревниво оберегал свою работу от всяких глаз, даже дружественных и близких ему людей… Он одинаково не любил говорить как о своих планах и намерениях, так и о творческих исканиях“. Особенно это относилось к „работе над фигурой Гоголя“.

И все же, пусть скудные, воспоминания, сведения о прототипах, карандашные наброски и подписи к ним помогают увидеть „алгебру“, с которой начиналась высокая гармония памятника, высветляют и процесс осмысления образа и самый процесс работы над его созданием.

В мастерской скульптора были собраны все известные прижизненные портреты Гоголя. В этом, конечно, нет ничего удивительного (чтобы глубже, точнее понять лицо писателя, Андреев делал с них копии), – но вот что , пожалуй, важно: едва ли не самым нужным для него стал карандашный профильный портрет, исполненный Э.А.Дмитриевым-Мамоновым. Рисунок Дмитриева-Мамонова  (рисовальщика очень точного) выгодно отличается от слащавых портретов работы Моллера и весьма существенно – от знаменитого портрета кисти Александра Иванова, слишком интимного по характеру (что вызвало неудовольствие самого Гоголя). В карандашном портрете Дмитриева-Мамонова чувствуется метко схваченная схожесть, что не мешает ему, хронологически, кажется, самому позднему из гоголевских портретов нести в себе – при внешней простоте – определенную обобщенность, итоговость, столь важную для монументалиста. (То же видим в многочисленных графических портретах современников, исполненных самим Андреевым: впечатление наброска с натуры сопрягается в них со скульптурной монументальностью.)

И все-таки, хоть указаний на это нигде не встречаем, взгляд и чувство подсказывают своеобразную связь андреевского Гоголя с ивановским, но не с портретом, а с тем „Гоголем“ (тут необходимо взять имя в кавычки), которого находим среди толпы в правой части „Явления Христа народу“: смятение, напряженная дума, утрированные черты, хитон… Гоголь, приятель художника, внимательно следивший за созданием великой картины, желал, как известно, оказаться среди лиц, на ней представленных, и сам Иванов долго подыскивал ему место на полотне. На эскизе к „Явлению Христа“ сходство еще более очевидное, здесь иной, чем в окончательном варианте, поворот головы и тела. В статье об Иванове, перечисляя образы картины, Гоголь назовет и тех, что „понурили главы в сокрушеньи и покаяньи“. В „Явлении Христа“, которое мы знаем, таких нет. Но таким был „Гоголь“ на эскизе – низко склоненная голова, лицо, упрятанное в ворот хитона. С эскизом, надо полагать, Андреев был знаком.

По воспоминаниям близких, в мастерской всюду лежали сочинения Гоголя, из которых скульптор цитировал наизусть „целые пассажи“. Андреев „относился к Гоголю с исключительной любовью и считал его величайшим писателем“. Он называл Гоголя скульптором в литературе: „так рельефны его персонажи, обобщены все их характерные черты, отброшено все лишнее, и вместе с тем они живые, хотя и монументальные“.

По этим высказываниям можем судить, с каким вниманием проникал скульптор в эстетический идеал Гоголя, прославлявшего Брюллова именно за то, что у него „скульптура перешла наконец в живопись“, „пластика достигла верховного совершенства“ (и – немаловажно напомнить! – „сверх того проникнулась какой-то тайной музыкой“). Совершенной пластике, рельефности гоголевского искусства слова Андреев искал соответствия непосредственно в скульптуре.

  Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя