Памятник Гоголю Россия ждала без малого двадцать девять лет

0
382

Уже некоторые из современников поражались пластическому выражению этого андреевского обобщения, Автор одного из писем к скульптору писал о необычайной „объемности“ его произведения: памятник не просто хорошо смотрится с разных точек, но открывается совершенно по-новому. Как отметил корреспондент Андреева: рассматривая памятник со всех сторон, он вдруг осознал превосходство скульптора над живописцем, ибо увидел множество картин, изображавших одного и вместе разного Гоголя.

Гоголь, изваянный Андреевым, необыкновенно подвижен. Застывшая, казалось бы, под тяжестью дум фигура исполнена внутреннего движения. Андреевскую скульптуру хорошо рассматривать, постепенно обходя ее: видишь с изумлением, как непрерывно изменяется поза писателя, как разительно изменяется его лицо… И смех, и слезы, и величие, и надломленность, и пристальный острый взгляд, и погруженный в свою глубокую, скорбную мысль опущенный долу взор…

 

Станиславский (многие его высказывания Андреев мог слышать из первых уст, они могли составлять темы их бесед) замечал: „Пушкин, Гоголь, Мольер и прочие великие поэты уже давно одеты, однажды и навсегда, в заношенные мундиры всевозможных традиций, через которые не доберешься до их живой природы“.

Над андреевским Гоголем хихикали, что это только нос да шинель („Автору ‘Носа’ и ‘Шинели’“ – советовало написать на пьедестале „Новое время“). Но, закутав Гоголя в шинель, Андреев сорвал с него „заношенный мундир традиции“ (в том числе и ту „шинель-мундир“, из которой по чьему-то острому слову – прежде считали, что Достоевского, теперь вроде бы оспоривают – „все мы вышли“). Но в этом носатом Гоголе, пригнувшемся, всматривающемся, вслушивающемся („мокрая ворона“. „кикимора“ – подбрасывали зрителям словечки „Новое время“, „Московские ведомости“), в этом Гоголе тотчас чувствовалась „живая природа“ – она колола глаза, тревожила, беспокоила, не давала оставаться равнодушным, вызывала споры, шум, прямые столкновения. Не было мраморного благополучия, благодушенствования: „великий“, „незабвенный“, „учитель“ – всего этого не было. Не было „хрестоматийного глянца“, он был содран вместе с заношенным мундиром, не было „глянца“, который с младенческих лет, с дошкольного еще чтения истории про Вакулу и черевички, начинает просверкивать в понятии „Гоголь“ и который окончательно наводится в затверживании наследственно-привычных „Чуден Днепр“ и „Знаете ли вы украинскую ночь?“, великой и трагической „Тройки“, от зубрежки и диктантов тоже превращаемой в лоснящееся „общее место“. Не было, по слову Блока, „милой, приятельской встречи“.

„Гоголь“ Андреева, лишенный хрестоматийного глянца, царапающе, обжигающе шероховат. Люди смолоду привыкли к продававшимся в писчебумажных магазинах по целковому штука бюстикам Пушкина, Гоголя, Некрасова, при несходстве лиц поразительно похожих один на другого, – это был укорененный в сознании „образ Гоголя“, как заученный в школе „образ Тараса Бульбы“ (невозможно поверить: бюстики эти в тот день, 26 апреля 1909 года, андреевскому монументу – противопоставляли): после такого „образа“ встреча с „живой природой“ встряхивает, требует внутренней перестройки, иной точки зрения. Днем позже хулители андреевского памятника освистывали доклад Брюсова „Испепеленный“, где хрестоматийно известный Гоголь обернулся писателем крайностей, преувеличений, исступленной неумеренности требований, писателем, всегда подводящим себя к бездне, к пропасти, наконец сожженным собственным творческим пламенем.

Памятник Андреева всегда ошеломляет, открывает что-то новое, но сегодня мы приходим к нему, уже зная о нем. Когда соскользнуло покрывало и люди впервые увидели такого Гоголя, им понадобилось время, чтобы сжиться с ним, вобрать такого Гоголя в сознание, объять его чувством. По слову современника, андреевский памятник был „смело нов“. Первые дни, недели, даже месяцы после 26 апреля 1909-го (а кому-то и годы понадобятся) – период, когда в представлении широкого зрителя словечки, пущенные газетными „идеологами“ („мокрая ворона“, „кикимора“, „дятел“), постепенно уступали имени „Гоголь“.

„Начинается новое течение“, – писал Остроухов Боткиной: „ругательства“ позади, „пошли интимные встречи с произведением Андреева – и пошли похвалы. Теперь только начинается действительно стоящая внимания оценка“.

  Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя