Памятник Гоголю Россия ждала без малого двадцать девять лет

0
382

Станиславский незадолго перед тем писал Блоку с репетиции „Ревизора“: „…Идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения“.

Скульптура, особенно памятник, более всего требует обобщения. Но обобщение рождается не в результате „комбинирования отдельных впечатлений“ от жизни изображаемого лица, как писал, обращаясь с советами к Андрееву доброжелательный рецензент. Увековечение частного – неудача скульптуры. Биографический момент не есть содержание памятника. Изображение Гоголя „Вечеров на хуторе близ Диканьки“ так же не может составить памятник писателю, как изображение Гоголя „Выбранных мест из переписки с друзьями“,  Гоголя, сжигающего второй том „Мертвых душ“, или того, другого и третьего, „скомбинированных“ воедино.

Непонимание, в той или иной форме долгие годы преследовавшее работу Андреева, шло именно от предвзятого априорного нежелания видеть в этом Гоголе обобщение, от ставшего тотчас привычным суждения, впервые произнесененого 26 апреля 1909 года и с тех пор застрявшего, укоренившегося в печатном слове и устном: „Это Гоголь заката, Гоголь после „Переписки“, не Гоголь „Вечеров на хуторе“, солнечный, ясный, знойный“. Или: „Да, это Гоголь! Но Гоголь, сжигающий вторую часть „Мертвых душ“, а никак не автор, не говоря уже „Вечеров на хуторе“ и „Миргорода“, но даже не „Мертвых душ“, где горечь и смех сквозь слезы являются преобладающей особенностью его творчества“. Или (по суждению „Московских ведомостей“): это Гоголь, „когда ему приснились крысы: приснились они, понюхали и отошли“ (?!)

Понадобится время, чтобы взглянуть на памятник, как сказал бы сам Гоголь, чистыми очами, увидеть в нем и смех, и слезы, и всего Гоголя, по-андреевски осуществленного, но – всего.

 

В „Мертвых душах“, прежде чем произнести едва ли не самые знаменитые, „ключевые“ слова: „И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!“, Гоголь – именно здесь – говорит о горькой судьбе и непризнании „современным судом“ писателя, дерзнувшего обратиться к образам действительности, „крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи“.

Говорили, что андреевский памятник слишком привязан к своему времени, что в нем „не хватает вечности“, один из критиков сердился, что на пьедестале написано просто „Гоголь“: надо было – „Гоголь. Москва. 1909“.

Это сердитое требование – приписать место и год на пьедестале, – если поглубже взглянуть, не так уж и оскорбительно, как того хотелось критику, его высказавшему. И сам Андреев ничуть не умалил своего творения, когда сказал, что в иное время сделал бы, наверно, всё иначе. Как и когда два десятилетия спустя, размышляя над проектом памятника Островскому, сидящего у дверей Малого театра, сказал, что этот „Островский“ не может существенно не отличаться от „Островского“, предназначенного для какого-нибудь из городов Поволжья. Время и место не могут не повлиять на замысел, но это не означает губительной для искусства преднамеренности, утилитарного приноровления замысла к месту и времени.

Есть свидетельства, что Микеланджело изваял своего Давида в назидание флорентийским властям – „правители города должны мужественно его защищать и мудро им управлять“.  Кто знает, что думал Микеланджело, проходя мимо своих творений через полвека после того, как они были созданы. Но творения эти живы и сегодня.

Произведения искусства, бывает, отстают от своего времени или обгоняют его, – вряд ли только они могут не быть так или иначе детищем его. Художник приступает к работе, наполненный современными ему – „сегодняшними“ – идеями, мыслями, чувствами, настроениями. Художник, заранее одержимый стремлением создать „вечное“, не сделает ничего значительного, эмоционально действенного, так же как художник, движимый желанием угодить своему сегодня. Время само входит составной частью в произведение искусства – на нем замешивается глина, разводятся краски.

„Если бы сейчас среди нас жил Гоголь, мы бы относились к нему так же, как большинство его современников: с жутью, с беспокойством и, вероятно, с неприязнью: непобедимой внутренней тревогой заражает этот единственный в своем роде человек, угрюмый, востроносый, с пронзительными глазами, больной и мнительный.

Источник этой тревоги – творческая мука, которою была жизнь Гоголя…

Едва ли встреча с Гоголем могла быть милой, приятельской встречей: в нем можно было легко почувствовать старого врага; душа его гляделась в другую душу мутными очами старого мира; отшатнуться от него было легко.

Только способный к восприятию нового в высшей мере мог различить в нем новый, нерожденный мир, который надлежало Гоголю явить людям“.

В этих словах Блока решение темы „Гоголь – время“ (помета под статьей: „Март 1909“), в них ключ к андреевскому обобщению, в них тоже не больной – в них весь Гоголь, увиденный и прочувствованный Блоком (в системе координат пространства и времени).

  Продолжение:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте свой комментарий
Введите пожалуйста свое имя