(Комментарии и эссе: опыт послушания Веленью Божию)

Ф.А.Кашапов

При мысли о Пушкине, действительно, сжимается сердце. Жизнь поэта – явление пророческое, смерть поэта — тайна, которую необходимо разгадывать. Статьи о Пушкине вне «хрестоматийного глянца» писать становиться всё труднее. Писать «о» Пушкине значит писать «извне». Но говорить о пророчестве без тайны невозможно, как невозможно говорить о религии без внутренней религиозности, как невозможно говорить о внутренней религиозности без тайны божественного слова. О скрытой стороне творчества поэта можно высказаться в форме эссе. Это и будет опытом «послушания» Веленью Божию. Путь предложенный самим поэтом. Мы  хоть в какой-то мере начинаем понимать поэта, когда опыт его «послушания» Веленью Божию захватывает нас в нашей сути.

Эссе №1.

Стихи Пушкина стали для меня «священным писанием», написанном на русском языке. Поэзия онтологична, божественна как Книга Бытия. Не только в христианском, но в более изначальном смысле. Мнемозина – богиня памяти и без её душевных категорий порой невозможно понять поэта, его идею «самостоянья человека», послушания Веленью Божью.

Если есть жизнь, то должна быть Книга Жизни. Если есть бытие, то должна быть Книга Бытия, т.е. должна быть Книга, в которой дано «священное писание» нашего отношения к жизни и к бытию. Поэзия – это священное писание Веленья Божия, данного нам в «послушание» поэта.

В религии дано «священное писание» нашего отношения к бытию. В поэзии дано не только отношение к Веленью Божию, а отношение Веленья Божия к нам и послушание этому отношению. Тайна поэзии Пушкина, предположим, в том, что он на поэтическом языке помыслил то, о чем пишет «Книга Бытия», любое «священное писание». Однако, Книга Бытия как знание Бытия никогда и никем не будет написана. Как не будет написана «Книга моря». Можно написать только — «К морю» как это у поэта. Невозможно написать «Книгу осени», но можно написать – «Осень». Невозможно написать «Книгу Любви», но можно написать — «Я Вас любил…», «Я помню чудное мгновенье…». Можно только любить «отзывы» моря («как я любил твои отзывы»!). Можно только любить «отзывы» осени, «очей очарованье». Можно только любить и помнить «отзывы» любви: «Я Вас любил….», «Я помню чудное мгновенье».

Поэт пытается услышать голос бытия. И это «послушание», в его терминологии, «Веленью Божию», делает поэта пророком. Он не говорит о себе как о пророке, как авторе поэтической Книги Бытия. Он не говорит о себе как авторе «Памятника». Идея памятника принадлежит Горацию. Но поэт задает божественный, бесконечно уходящий в глубины человеческой души, вопрос: « Что в имени тебе моем?».

Сам Коран называется «напоминанием для помнящих». Священное писание призывает помнить Бога. Верующий – это «помнящий», а неверный – «тот, кто забывает». В Коране дан призыв: «Поминайте же имя Аллаха». Ни в этих ли священных словах ключ к пониманию глубочайшего в этом вопросе: «Что в имени тебе моем?». Поэт только вопрошает как поэт, он не призывает как пророк, он не угрожает «забывающим» Бога. В этом вопрошании – любовь и благодарность «помнящим» его.

Сам поэт глубоко верующий, то есть «помнящий». Его вера – «послушание» Веленью Божию. Он не угрожает неверным, то есть тем «кто забывает» его имя. Поэт удивительно мягко сказал: «И не оспоривай глупца». Обычно «глупец» сам угрожает себе. Он угрожает себе забвением, разрывом сокральной нити, связывающей человека и бога, забвением истины своего присутствия.

В безднах памяти святой Августин «встретил Бога». «Верующий» — это тот, кто помнит эту «встречу».

Пытаясь ответить на вопрос поэта «Что в имени тебе моем?», не торопись с ответом и не забывай о безднах своей памяти.

Эссе №2.

Правильно ли мы понимаем поэта? Мы спрашиваем: что означает «послушание» Веленью Божию. («Веленью Божию, о Муза, будь послушна»). Если мы неправильно понимаем существо «послушания» и само Веленье Божие, то можем ли мы понять глубину его поэзии. Не остается ли его поэтическое слово и то, что им называется темным, а поэт певцом таинственным. («Лишь я таинственный певец»). Это вопрос не о том, знаем ли мы лучше поэта его поэтическое «слово». Это вопрос не о том, знаем ли мы лучше поэта его поэтическое «имя». Ведь и он сам спрашивает: «Что в имени тебе моем?». Стихотворение заканчивается повелением – «будь» — послушания Веленью Божию и требованием – «…не оспоривай глупца». Это сопоставление, предложенное самим поэтом, говорит о том, что любая претензия «глупца» на понимание «Веленья Божия» сомнительна. Надо принять два бесспорных факта – «послушание» и «не оспоривание».  Возможно, что в их соседстве друг с другом скрывается нечто загадочное, приводящее к пониманию различия бытия и сущего, божественного и языческого.

Что есть волнующее в загадке внебожественного существования языческого царства «глупца»? Что остается в его мышлении непомысленным и тем самым закрывающим «путь» к послушанию? Пока мы не ответим на эти вопросы, мы не начнем понимать, что означает глубочайшее в послушании Велению Божию, понимать стихи, в которых выражено это послушание и само Веленье Божие.

Послушание еще не делает поэта Богом, но оно делает его «веленьем» Божием, пророком, поэтому он живет в «послушании», в томлении «духовной жаждой». Только в «послушании» становится возможным отношение Веленья Божия к поэту. («И Бога глас ко мне воззвал»).

Почему так необходимо «послушание»? Потому что только само Веленье Божие позволяет услышать то, что хочет сказать твоя душа. Если она настроена на Веленье Божие послушанием. Прислушиваясь к голосу Бытия, к Веленью Божию можно услышать подлинный голос своей души. Неоспориваемый «глупец», он вне послушания, он вне отношения к нему Веленья Божия, он вне томления духа, поэтому он не может услышать голос своей души, голос своего внутреннего гения. Все люди имеют свой внутренний гений, но не все могут услышать его голос. Трагедия «глупца» — в непослушании, в некотором смысле это иудина трагедия, это предательство внутреннего божества. «Глупец» — это не тот, кого обычно имеют в виду, а тот, кто оказывается вне «послушания», тот, кто не слышит голос своей души, тот, для кого призыв «Познай себя самого» остался фразой.

«Послушание» как слово выговорено из опыта переживания Веленья Божия, из томления «духовной жаждой». У «глупца» нет этого опыта, поэтому у него нет опыта «послушания», поэтому только он глупец. Слово «глупец» относится не к другим, как обычно подсказывает твоя субъективность, а к себе, поскольку мы игнорируем опыт переживания той сущности сферы, из которой слышится Веленье Божие, голос бытия, шум моря. Поэтому мы не улавливаем исходящий из шума моря призыв, исходящий от Бога веленье, исходящий из сущего веленье бытия сущего. Поэтому мы так не любим «отзывы» моря, (сравни: «Как я любил твои отзывы»!) голос бытия, Веленья Божия.

То, что мы есть, есть только то, что есть в нас благодаря «отзывам» Веленья Божия, благодаря томлению «духовной жаждой». Почему мы так любим «отзывы»? Почему мы любим «означенный» образ моря на себе, если мы его воспеваем; образ бога на себе, если мы ему послушны в «послушании»?  Возможно, потому мы так любим «отзывы», что в этих «отзывах» мы узнаем себя и «означенный» образ бога на себе.

§96 · By · Январь 7, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта