Бэла Иордан

В АРХИВЕ ПАМЯТИ

 

Брожу в архиве памяти моей,

где все углы битком уже забиты

событьями ушедших лет и дней,

зарубками мгновений позабытых.

 

Читаю строчки выцветших страниц,

листаю пожелтевшие альбомы,

и возникают тени  чьих-то лиц

и звуки голосов полузнакомых.

 

Ах память! Ты старьевщик и скупец,

который  барыши всю жизнь итожит,

и даже грошик, брошенный в ларец,

чуть-чуть, но накопленья приумножит.

 

Я проживаю прожитое вновь…

Мелькают вехи пестрым частоколом.

Вот детство… Юность… Первая любовь…

Рожденье сына… Внучка ходит в школу…

 

И вдруг нежданно блёсткою сверкнёт

какой-то миг,  затерянная малость,

и значимость иную обретет

все то, что  незначительным   казалось.

Здесь всё тебе поставится на вид –

не жду поблажки или же уступки –

архив сполна бесстрастно отразит

былые  прегрешенья  и проступки.

 

И устыдишься глупости своей –

как запоздало жизнь рассудку учит,

а совесть будет  до последних дней

казнить и за содеянное мучить…

 

И, выпивая прошлое до дна,

законам поклоняюсь мирозданья,

где память

как  награда  нам дана,

где память нам дана

как  наказанье.  

СТАРАЯ ТЕТРАДЬ

Заветная потертая тетрадь,

исписаны до краешков страницы,

где строк неоперившиеся птицы

ещё несмело учатся летать.

 

И мал, и слаб  у крыльев  птиц  размах,

наивны незатейливые  рифмы,

а  мысли натыкаются на  рифы

в желанье  чувства выразить в словах.

 

Полеты  строк  ещё  невысоки,

но  столько в них  надежды и стремленья

познать восторг  свободного паренья

в пространстве, где рождаются стихи…

 

Потрепаная  временем  тетрадь,

где день за днем отрезок жизни прожит,

она мне многих ценностей дороже –

моя душа училась здесь летать.

 

 

 

ПО УКАЗУ

(Российским немцам)

 

 

Память не простит,

Время – не забудет…

Августовский день

41-й год.

Он перечеркнул сотни тысяч судеб,

Черною строкой выстрелил в народ.

 

И пошли гудеть рельсы перегонов

Похоронный марш.

Не вернутся вновь,

кто ушел навек в лагеря и зоны.

И горел закат –

алый, будто кровь.

 

Потекли рекой длинные этапы.

Кости вдоль дорог сеяла страна.

Лагерный конвой.

Палачи-сатрапы.

Смерть – на волосок.

Вышки да снега.

 

Значатся не все в поименных списках.

Сколько не ищи – не сыскать следов

На могилах тех нету обелисков,

не растут цветы,

как и нет крестов.

 

Господи, за что узникам страданий

тот кромешный ад?

Распахни им рай!

Ну а если Твой

судный день настанет,

тех, кто был виной,

Боже, покарай!

 

 

 

НОЧНОЕ ТАНГО

 

Кружится старая пластинка –

Отрада сердца и души.

Фонарь, похожий на фламинго,

Внимает музыке в тиши,

Роняет свет на подоконник

И в такт кивает головой.

Он – мой единственный поклонник

И мой бессменный часовой.

 

Всегда стеснительный при встрече

Неразговорчивый чудак…

Я приглашу его на вечер:

«Наденьте свой парадный фрак».

И мы станцуем под пластинку,

Под задушевный разговор.

Фонарь, похожий на фламинго,

Вы на сегодня мой партнёр.

 

Представьте, будто на Фонтанке,

В уютном, тихом кабачке

Мы с Вами вновь танцуем танго

На освещенном пятачке,

Тоскует старенькая скрипка

В руках еврея-скрипача,

Он с понимающей улыбкой

Ведет мелодию смычка.

 

Горят оплавленные свечи,

Мы в этом зале vis-a-vis,

Вы нежно гладите мне плечи

И говорите о любви,

И нас отчаянно морочит,

К чужой судьбе приговорив,

И этот синий бархат ночи,

И танго бархатный мотив.

 

Мы знаем, завтра же вокзалы

Развеют призрачный мираж.

Гарсон, налейте-ка в бокалы! –

Зато сегодня вечер – наш,

И мы не будем торопиться,

Ещё так долго до зари,

И пусть безумство наше длится,

Пока мерцают фонари…

 

Как это всё недавно было.

А, впрочем, может быть давно.

Нам танго головы кружило,

Как это терпкое вино…

Но вдруг закончилась пластинка,

И улетели звуки прочь.

Фонарь, похожий на фламинго,

Спасибо Вам за эту ночь.

 

ПЕСНИ ВЫСОЦКОГО

 

По златоустом блатаре рыдай, Россия.

Какое время на дворе – таков Мессия.

Андрей Вознесенский

 

 

В провинциальном городе далеком

под всенадзором бдительного ока,

в смешении традиций и культур,

напичканные «измами» дло рвоты,

зашоренные горе-патриоты,

мы пели чушь с фальшивых партитур.

 

И жили слепо, по указке свыше,

решаясь только шёпотом чуть слышным

честить идеологии «волхвов».

Но вот друзья, столичные студетны,

прислали две магнитофонных ленты,

и там была «Охота на волков».

 

Ещё вносили «ненадежных» в списки,

а потому проверенным и близким

давали слушать запись втихаря.

Кто друг, кто недруг – впрок не поручиться,

и можно было круто поплатиться

за то, что слушал песни «блатаря».

 

И все же затесался к нам иуда.

В порыве доносительского зуда

он «стукнул» про крамольный недозвол,

и, чтобы с корнем выполоть отраву,

внезапно цивилист явился бравый

и с понятыми обыск произвел.

 

Мне  в страшном сне и то не снились нары,

но «загремели» скопом «под фанфары»

в пропахшее бесправьем КПЗ.

Ещё чуть-чуть – и тронется рассудок…

Нас четко продержали трое суток

с припиской в деле «Взят по подозре…»

 

А время шло.

По городам и весям

уже  открыто зазвучали песни

про баньку, иноходца и глупцов.

Молчанье на осколки раскололось –

нам в души пел слегка охрипший голос,

единственный на тысячи певцов.

 

Оправдывала имя его лира:

Владимир – значит «володает миром»,

а он умами нашими владел:

во всех дворах из окон и с балконов
не голосом, а нервом воспаленным,

на всю страну её Мессия пел.

 

Бэла Иордан,  Розенхайм,  Бавария

 

§92 · By · Январь 7, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта