Яхнин Евгений (Россия, Москва)

 

Н.С.Рыбко я встретил ещё в детстве. Легко представить себе 12-летнего мальчишку, с восхищением  смотревшего  на высокого, сильного, стройного мужчину,  к тому же  летчика. Его друзья  говорили о нём и обращались к нему уважительно –  Сэр!  Так не обращаются к любому. Речь не идет о субординационном значении этого обращения в англоязычном обществе. Я говорю о России, более того, о Советском Союзе,  когда единственно принятым  и допустимым было «товарищ».

Н.С.Рыбко, заслуженный летчик-испытатель, герой Советского Союза –  один из тех, кто испытывал и давал добро  на жизнь  самым совершенным нашим военным и гражданским самолетам.

Я не испытывал вместе с ним самолетов.  И в самолете-то видел его  всего один раз,  когда он совершал круги над дачным поселком в Отдыхе, по Казанке, напротив теперешнего Жуковского; он покачивал крыльями, посылая сверху привет моей старшей сестре Вере, впоследствии ставшей его женой.  Поэтому не могу рассказывать о нем как о летчике по своим собственным впечатлениям. Но вспомнив слова, сказанные когда-то Сократом: «Скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе кто ты», я понял, что могу рассказать о нем и как о человеке, и как о летчике, и  как о Сэре по отпечатавшимся в моей памяти и на мне самом встречам с ним и его друзьями – летчиками во время веселых застолий  дома. Они приходили к нему, к Сэру.

Когда он пришел в нашу семью,  я, конечно, стал подражать этому красивому человеку, который все умел, которому все удавалось. Он хорошо рисовал, и портрет  Веры до сих пор, вероятно, лежит где-нибудь в бумагах между книгами. Однажды он принес пластилин, килограмм 20, и за час с небольшим вылепил скульптурный портрет Веры. Мы играли в шахматы, я, вроде бы, играл лучше, но всегда проигрывал почему-то. Купаться из поселка в Отдыхе ходили в Кратово. Он легко брассом переплывал кратовское озеро в длину туда и обратно, и это побудило меня совершить заплыв вдоль того же озера, но все же  в сопровождении товарища на лодке. Я подражал ему во многом, стал упражняться с двухпудовой гирей, выжимал её одной рукой, бросал и ловил – хотел  стать сильным, как он, Коля.

Чкалов, Байдуков и Беляков в 1937 году  на одномоторном самолете АНТ-25 (красавец  был  самолет)  совершили перелет Москва – Северный полюс – Ванкувер (Северная Америка). Коля на другом самолете сопровождал их до границы с Арктикой.

Из разговоров старших я понял – готовился следующий выдающийся полет, полет вдоль северной береговой линии Советского Союза, и в качестве пилота – командира корабля был намечен Коля. Но где-то за месяц до утвержденного в верхах срока случилась катастрофа – Коля на мотоцикле врезался в грузовик. Множественный перелом ноги. Размозжены ткани. Начинающаяся гангрена. Заметьте, пенициллина еще не было. Хирурги считали необходимой ампутацию. Только вмешательство нескольких знаменитых летчиков, Чкалова и кого-то еще, кажется. Громова, точно не помню, которые заявили: «Нам нужен не только этот человек, Рыбко, но и его нога!», заставило врачей рискнуть. Ногу замуровали в гипс.  Коля не понял серьезности случившегося и все спрашивал, скоро ли его отпустят: «Мне же через две недели надо лететь».

Ногу освободили через год. Кости срослись, но была полностью потеряна подвижность в колене и частично в голеностопе. Под коленом и выше пятки образовались две незаживающие, не затягивающиеся кожей раны.

Эта трагедия открыла мне встречу с подвигом, подвигом воли, встречу  с   человеком исключительной силы духа.

Я раскачивал его больную ногу два раза в день по полчаса. К этому времени я уже хорошо управлялся с двухпудовкой и вполне мог оценить силу, с которой ломал, именно ломал, его застывшее колено.  Представьте, что вам ломают руку в локте. Он терпел. До сих пор содрогаюсь, вспоминая эти «процедуры». Через полгода колено удалось раскачать почти на 80 градусов, немного не дотянув до прямого угла. Дальше он разрабатывал его сам, опираясь ногой о пол. И все это при незаживающих ранах – язвах, требовавших постоянной болезненной обработки. Ему еще довелось перенести пересадку лоскута своей кожи на одну из язв, другая осталась.

Трудно поверить, но он снова стал летать и испытывать самолеты.  Он со многими делился своим искусством и, что важнее, умением, именно умением,  летать. Среди тех, кто у него учился, были летчики, ставшие впоследствии выдающимися испытателями самолетов. Леша Гринчик, которого он особенно любил, погиб в начале войны. Игорь Эйнис, «слепой» летчик-испытатель, у него зрение на оба глаза было 0,7, что медицина не допускала для такой специальности. Но он летал, испытывал самолеты в очках. Леня Торощин, ставший заслуженным летчиком-испытателем, совершившим 5500 вылетов на самолетах практически всех видов. Марк Галлай, тоже заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, описавший в своих книжках [1]  многие лётные дела и  дела Сэра Рыбко.

Интересная деталь. Черчиль, прилетевший в Москву для встречи со Сталиным, во время переговоров обменивался информацией с Лондоном. Радиосвязь была непригодна, радиограммы могли перехватываться и расшифровываться немцами. Поэтому безопасность передачи информации обеспечивалась с помощью 9 самолетов «Москито», их не догоняли даже истребители. Они взлетали с подмосковных аэродромов, приземлялись в Англии и возвращались снова в Москву.

Англичане передали СССР один самолет «Москито», он был очень хорош для воздушной разведки. Требовалось изучить конструктивные особенности и лётные характеристики этого самолета. Испытания не случайно были поручены Рыбко. За  4 полета ему удалось получить все необходимые данные. Самолет был очень «строг» при посадке. Пилотирование этого самолета другими летчиками завершилось поломкой шасси. Починили. И все же, при перегоне самолета из Москвы на аэродром в  Чкаловское его разбили, восстановление оказалось невозможным. Да, пилотирование таких самолетов не всякому летчику под силу.

Торощин говорил, что Рыбко, вероятно, даже не нужно было учиться летать, он чувствовал самолет органически, он и самолет в полете всегда  становились единым  целым. В 1946 году  в Казани изучали американский бомбардировщик Б-17, летающую крепость. Самолет разобрали до винтиков, до заклепок. Но прежде необходимо было тщательно испытать самолет в полете, в различных режимах. Взлетная полоса на заводском аэродроме была слишком короткой для такого тяжелого самолета, запас всего 70 метров. Взлетать  было  необходимо, но и рисковать было нельзя. Спорили. Военные настаивали. Решающее слово летчиков ждали от Рыбко. Он произнес его, но прежде пошел на аэродром, сам промерил шагами длину полосы, внимательно просмотрел всё, что было расположено за полосой дальше. И сказал: «Можно, но необходимо убрать забор и все строения, расположенные  непосредственно за границей аэродрома». Рыбко поднял и испытал эту машину, были сняты все летные характеристики, определены все особенности самолета в полете. В результате в КБ Туполева был создан его отечественный аналог (почти копия), стратегический бомбардировщик ТУ-4, который первым поднял в воздух и испытал Рыбко. Позже он испытал и обеспечил добро уже реактивному  стратегическому бомбардировщику ТУ-16. Да, Николая Степановича Рыбко недаром величали Сэром. По-настоящему самоотверженное отношение к делу, тщательность, до мелочей, подготовки к любому полету при высочайшем профессионализме его выделяли. «Авось» при каком угодно нажиме сверху был исключен.

Я ощутил  независимость его жизненной позиции и доброжелательность к людям, когда он устраивал на работу демобилизовавшегося и вернувшегося в Москву моего друга  Леву Сиротенко. Леву надо было устроить на работу. Рыбко переговорил с А.Н.Туполевым и вопрос был решен [2]. Неожиданно Леве предложили приличное место в Москве. Он пришел ко мне в растерянности. Ездить в Жуковский – время и силы, а тут – рядом. За него хлопотали, и он чувствовал себя  обязанным. Я смотрел на эту ситуацию так же, как и он. Мы пошли к Рыбко советоваться, извиняться, не суть. Он отреагировал на наш приход спокойно и сразу: «На мой разговор с Туполевым Вы не должны обращать внимания. Я поговорил. Ну и что? Подумаешь, разговор. Вы имеете право и должны решать свои дела так, чтобы это устраивало Вас, а не кого-то».

С тех пор, когда ко мне обращались с просьбой, даже ущемляющей мои интересы, я всегда поступал, как Рыбко, и объяснял человеку его право действовать в собственных интересах.

В перерывах между полетами, отдыхая в «курилке», летчики резались в домино, в карты, сочиняли и рассказывали байки, травили анекдоты. Рыбко сидел с книгой, с учебником. Он подготовился, сдал экстерном  экзамены и получил диплом инженера. В высшие учебные заведения его как сына репрессированного не принимали (его отец –  церковный староста в церкви на Донской, после ареста и убийства  патриарха  Всея Руси  Тихона, тоже был арестован). Рыбко в совершенстве овладел английским языком и оказался во всех отношениях наиболее  подготовленным инженером, способным представлять нашу авиапромышленность в 50-х годах на Всемирной выставке в Бельгии.

Марк Галлай в своих книгах [1], описывая прошлые лётные дела, не забывал называть Рыбко Сэром. Не забывали, что он Сэр и за праздничным столом. Собирались и начинали обсуждать инженерные проблемы, как и кому удалось их решить. Спорили, оценивали надежность новых систем, и было это в высшей степени профессионально и принципиально. Сэр Рыбко в спорах часто оказывался арбитром. Не место здесь вспоминать детали давних дискуссий, да я и не мог во все вникать. Важно, что высокий уровень, интеллект участников зафиксировался в памяти четко. Но главным, конечно, и в разговорах, и в настроении был праздник. Вспоминается, что Галлай почему-то всегда оказывался сидящим напротив Торощина. Пространство над бутылками и закусками заполнялось жарким обсуждением лётных происшествий, фейерверком острот, пикировкой по поводу слишком кислого лимона и слишком сочного апельсина и тостами в честь Сэра, его жены и детей. Известный авиаинженер Рома Арефьев, закончивший в молодости консерваторию, садился за рояль. Летчик-испытатель Александр Чернавский читал стихи, собственные, очень неплохие. Кто-то делился только что услышанной занятной историей – анекдотом или происшествием.

Как сейчас вижу: Галлай сел верхом на стул, удобно оперся руками о его спинку и с дикторской интонацией Левитана поведал честной компании историю о «ловле» в пустыне Сахара  льва, сбежавшего из московского зоопарка. Я запомнил всю «ловлю» почти дословно и с удовольствием рассказывал ее своим друзьям и знакомым.

«Из зоопарка сбежал лев. Лев ценное животное и его необходимо было поймать. Поручили решить эту задачу самым компетентным людям в стране – ученым. В Академии Наук на заседании комиссии  по поимке льва сразу было решено, что ловить его надо в Сахаре.  Куда же еще мог бежать лев?

Первым выступил известный математик. Он сказал: “Разделим мысленно пустыню Сахара пополам. Тогда в одной половине лев будет, в другой – нет. Отбросим мысленно ту половину, в которой льва нет, а оставшуюся снова разделим пополам. Отбросим снова ту часть, в которой льва нет, а ту, в которой он остался, опять разделим пополам. Повторив эту операцию необходимое число раз, мы, в конце концов, получим ограниченное конечными размерами пространство, в котором окажется лев. В результате, как вы понимаете,  задача  будет решена,” – и довольный собой сел.

Сразу за ним на трибуну вбежал молодой теоретик, физик. Он отдал должное логике математика, но тут же отметил ошибочность  предложенного решения:  “Вы не учли, что лев не есть неподвижная точка, он непрерывно движется. К моменту получения вами ограниченного конечными размерами пространства он вполне может оказаться в другом месте. Важно, что лев движется хаотически и рано или поздно оказывается в любой заданной точке. Поэтому надо поставить в середину пустыни Сахара клетку, открыть  её дверцу и подождать. Когда лев как хаотически движущаяся точка зайдет в ее середину, следует немедленно захлопнуть дверцу, и лев будет пойман”.

На трибуну медленно поднялся патриарх теоретической физики.

”Милые мои,  – сказал он, –  я восхищен логикой ваших построений, но вы  пренебрегаете фактором времени. Время, которое потребуется, чтобы лев как хаотически движущаяся точка зашел в клетку, может оказаться бесконечно большим. Он раньше сдохнет, да и нас с вами не будет. И вообще, вы забыли, что прежде, чем решать задачу, ее надо поставить. Что значит поймать льва в пустыне Сахара? Это, во-первых, ограничить пространство его передвижения и, во-вторых, изолировать его от охотника. В соответствии с этим следует поставить клетку в середину пустыни Сахара и закрыть её дверцу. Тогда лев никогда не зайдет внутрь клетки, и пространство его передвижения будет ограничено. Таким образом, первая часть задачи будет решена. Посадив в середину закрытой клетки охотника, мы решим вторую часть задачи – изолируем  охотника и льва  друг от друга. Вот и всё!”

Тут на сцену взобрался толстенький, очень живой  человек и, еще не доходя до трибуны, быстро проговорил: “Э-э, батеньки, что вы тут высокими материями занимаетесь. К задаче надо подходить просто. Возьмите с любой стройки грохот, просейте пустыню Сахару, песок просыплется, лев останется”. Никто не мог возразить академику, специалисту по строительным материалам.

Казалось, говорить больше не о чем. Но трибуну уверенно занял доктор философских, филологических, политических, социологических, психологических и прочих наук. Он поднял  вверх  указательный  палец и, назидательно помахивая им, произнес: “Коллеги! Будем диалектиками. Лев, как и все в природе, изменяется, развивается, причем развивается в результате борьбы внутренних противоположностей. Поэтому надо подождать, когда он в результате этой борьбы превратится в собственную противоположность – ягненка. Вот тут-то мы  и возьмем его голыми руками”.

Воцарилась тишина. Но хлопнула дверь, и вошедший громким голосом произнес: “Что? Какой-то лев. Зачислим в штат, завтра 15-е, сам придет за жалованием”. Это был бухгалтер Академии».

Эта история-анекдот лет через двадцать в различных вариантах где-то была опубликована. Но тогда она рассказывалась Галлаем, можно считать, «из первых рук». Вообще все участники этой компании жили в бурлящей интеллектуальной атмосфере того времени. Они несли в себе неуемную радость жизни и щедро делились ею. Вспоминается многое.

Ведущий инженер ЛИИ (Лётно-исследовательского института), а потом туполевского КБ Давид Кантор однажды принес и прочитал, правда, не усаживаясь на стул верхом, как Галлай, «Советы молодому диссертанту». Позже они были опубликованы в замечательной книжке «Физики продолжают шутить». Не буду их воспроизводить, лишь напомню несколькими штрихами – цитатами: «Помни! Заглавие для диссертации то же, что шляпка для женщины в летах», «Не пиши длинно. Ты не Лев Толстой, а диссертация не Война и мир», «Не пиши кратко. Краткость свидетельствует либо о большом таланте, либо о скудости ума. Коллеги не простят тебе ни того  и ни другого». Ну, и далее в этом духе. Привожу это, только чтобы еще одним примером показать – в них бушевала жизнь:  серьезное и бесшабашное, деловое и праздничное.

Следующий эпизод, которому я был свидетелем и о котором вспомнил сейчас, нигде не описан, хотя вполне вероятно, мог бы явиться поводом для  сценария известного фильма «Берегись автомобиля». Игорь Эйнис часто опаздывал и в тот раз также. Все уже сидели за столом, когда он, возбужденный, раскрасневшийся  ввалился в открывшуюся дверь и сразу стал объяснять причину задержки, рассказывать:

– Слушайте, я прямо с заседания суда. Это потрясающее дело. Судили  подполковника за ограбление. Ограбили известного врача –  гинеколога. Его квартира была заполнена картинами, антиквариатом, заграничной аппаратурой, в ящиках было много драгоценностей, валюты, одним словом,  – все  свидетельствовало о преступном для того времени богатстве этого человека. Гинеколог оказывал услуги  «высоким» лицам, которые решали любые, но не интимные дела. Звонил министр и просил принять некую даму. «Конечно, конечно, – отвечал врач,  – но, знаете, сейчас я никак не могу, у меня идет ремонт дачи и я срочно должен достать доски, а Вы знаете как это сложно!» –  «Ну, что Вы? Какие проблемы?  –  звучал голос в трубке. – Сколько Вам требуется досок и куда их надо привезти?»

Две недели бедняга молчал, боялся, что  заинтересуются происхождением пропавших у него  вещей, но не утерпел и подал заявление в милицию. Квартира  была оборудована надёжной охранной системой, сигнализацией,  которая, увы, не помогла. Грабителя нашли. Им оказался уволившийся в запас подполковник. Подсудимого спрашивают, стыдят – как же он подполковник Советской армии, кавалер многих орденов дошел  до такой жизни, изменил себе, отказался от профессии военного и опустился до воровства?  В ответ прозвучало:  «На страну напали, и я должен был помочь родине защититься от фашистов. Я себе не изменял, война окончилась, и я вернулся к своей прежней профессии». – «А как вы  проникли в квартиру,  как  вам  удалось   преодолеть  охранную систему?» – спрашивает судья. – «Об этом я не могу рассказывать, это не мой секрет. Посмотрите дело. Там указано, в каких подразделениях я служил и давал подписку о неразглашении полученных мной сведений».

Игорь не стал рассказывать обо всем процессе, но главное из последнего слова подсудимого почти процитировал:

– Вы представляете, этот подполковник в последнем слове заявил, что в соответствии с такой-то статьёй максимальный срок, который ему могут определить за ограбление, 15 лет, но, так как он орденоносец и участник войны, ему должны дать всего 7 лет. Ему сейчас 48, поэтому он освободится в 55 и будет вполне работоспособен. Изъятое из квартиры гинеколога оценено им в 7 миллионов рублей (для того времени это была колоссальная сумма). Ценности на 3 миллиона находятся у его знакомого под плитой (там-то), на 2,5 миллиона – в сумке в камере хранения на Курском вокзале; он передает их в распоряжение  государства. Где находятся остальное  (1,5 миллиона) он не может раскрыть, так как они будут ему необходимы для начала работы после освобождения, на первое время их ему хватит. И закончил этот подполковник, вы не догадаетесь, совсем неожиданно, сказав, что за оставшиеся  5 лет до пенсии  обязуется провести, по крайней мере, две серьезные экспроприации и передать государству еще несколько миллионов.

Игоря стали расспрашивать, в первую очередь женщины,  как выглядел этот подполковник, как вели себя судьи,  прокурор, адвокат. Галлай, а может быть, кто-то еще, не помню, налил ему в рюмку коньяку и предложил выпить за «советское правосудие».  Коля улыбался  и  чокнулся прежде всего с Игорем, поддерживая  многозначительное  иносказание этого тоста.

Допускаю, что кто-то, прочитав анекдот-шутку о ловле льва и несколько строк о советах диссертанту, а может быль, и об ограблении гинеколога, да и слова о других летчиках, скажет, что все это не имеет отношения к  летчику Рыбко. Буквально это так и есть. Но летчик Рыбко жил, работал, находился в этой среде, он был её частью. Поэтому он и они  были одним целым, хотя для многих он был мэтром. Рассказывая о них, я рассказываю и о нем. Я попытался воспроизвести горячий темперамент этого братства. Было бы неправильным думать, что он превосходил их всех во всем. Нет! Ни в коем случае. Он был такой же, как и они, но в чем-то отличался от каждого. Эти отличия, все вместе, так сложились, что он оказался Сэром. Что было главным? Не знаю. Но! Он был замечательным, прирожденным летчиком,  принципиальным, умеющим отстаивать свою точку зрения человеком,  хорошо образованным инженером, преданным другом, веселым товарищем,  понимающим, способным прощать слабости друзьям и при этом твердым, несгибаемым в преодолении выпавших на его долю тяжелейших   жизненных испытаний. Так его воспринимали друзья, так его воспринимало старшее начальство в ЛИИ, в КБ  во главе с  А.Н.Туполевым, так вынуждены были к нему относиться высокие персоны, генералы. Сэр Николай Степанович Рыбко, Человек с большой буквы.

 

Литература.

1.  Галлай М. Л. Избранные произведения в двух томах, М.: Воениздат, 1990, т.1,  «Через невидимые барьеры», С. 16 – 136.

2. Яхнин Е. Д. Встречи с памятью. М.: «Виртуальная галерея»,  2005, Сэр!  С. 54-62.

 

 

§370 · By · Апрель 15, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта