Старшов Михаил (Россия, Саратов)

 

Добрынченко

За десять школьных лет пришлось поучиться в семи школах, разбросанных от Воркуты до Симферополя, а когда уже в десятом классе отработал весь сентябрь «на картошке» в северном колхозе, мама поняла, что мои приличные оценки в дневнике ничего не сулят при поступлении в любой вуз. Не знаю, как ей удалось устроить меня в знаменитую на нашей малой родине девятнадцатую школу. Два дня перелёта через европейскую часть России с севера на юг и я продолжаю учёбу в школе, название которой не было числительным, а именем собственным. Все предметы, как предметы, никаких проблем. Но ничего подобного урокам математика Николая Ивановича Добрынченко нигде не видел, и ни малейшего представления о математике, как быстро выяснилось, не имел. Два месяца, до самого Нового года, ежедневно был практически невольным участником эксперимента Николая Ивановича – можно ли из ничего сделать хоть что-нибудь. Он меня к доске не вызывал ни разу, но заставлял думать непрерывно. Правда, желания это делать было у меня достаточно, а кроме того, во время перелёта пришлось ночевать в Сыктывкаре. Там вечером я забрёл в огромный по моим тогдашним понятиям книжный магазин. Кажется, единственный покупатель в этом храме знаний я совершенно нечаянно купил всего одну книгу, которой суждено было стать моим спасательным кругом. Это был «Моденов», сборник задач по математике повышенной сложности для поступающих в вузы. И уже дома два месяца я упорно грыз эту книжку в простенькой белой бумажной обложке. Третью и четвёртую четверти было трудно, но я чувствовал себя уже вполне уверенно.

И вот устная математика в университете. Билет – простой, быстро подготовился, и долго слушал, как плавают и тонут другие абитуриенты – «вот бы мне эти вопросы! А что ждёт меня?» А меня экзаменатор встретил совершенно неожиданным вопросом: «Вы где взяли этот билет?!»

Потрясённый, машинально показываю на его стол: «Вот здесь, вы записали номер…»

Берёт мой листок, молча просматривает всё, что я написал, находит чистое место, рисует что-то: «Докажите!» И уходит из аудитории. Чувствую, что меня в чём-то подозревают, но удаётся взять себя в руки и победить задачу. У второго преподавателя в комнате девочка буквально в истерике, рыдает навзрыд, а хроменький математик с палочкой носится по аудитории, уговаривая её успокоиться и отвечать по делу.

Моего же всё нет и нет. Наконец, входит и с подозрением ко мне: «Ну, как?» Показываю на листок: «Вот…»

Спрашивает: «Какую школу кончали?» — «Девятнадцатую». – «У кого учились?» — «У Добрынченко». Берёт мой экзаменационный лист и молча пишет «отлично». Не стану же я ему говорить, что у Добрынченко-то я всего полгода проучился! Но сам до сих пор жалею, что так мало. А этот экзамен запомнился на всю жизнь, не то что остальные шесть. Говорят, что имя Добрынченко точно так же помогало нашим выпускникам, и не только в саратовских вузах.

 

Загадский

Первый наш замечательный лектор по математическому анализу на первом курсе физического факультета Давид Михайлович Загадский. Мальчишки всегда всё узнают каким-то образом, и я услышал и на всю жизнь запомнил, что войну Давид Михайлович прошёл в артиллерии, делая в уме расчёты, которые сегодня выполняет вычислительная машина. Вот он проводит у нас консультацию перед первым экзаменом и просит каждого из сотни студентов представиться, назвать себя. И через несколько дней я подхожу к столу брать билет, а он называет меня по фамилии!

Мне сейчас кажется, что он прочёл у нас только первый год, а потом перешёл в политех. Проходит много лет, я окончил университет, работаю уже год или два на заводе, и по какой-то необходимости еду с товарищем по работе на его мотоцикле «Ява». Въезжаем во двор политехнического института и я вижу идущего навстречу Загадского. Пока я в смятении и смущении соображаю, как мне его приветствовать с пассажирского сидения, а он уже кланяется мне. Никогда этого не забуду и не прощу себе чрезмерной «деликатности»…

 

Рассудов

Всеволод Михайлович преподавал нам курс теоретической механики. Всегда спокойный, как бы холодный, нумерующий все формулы подряд. И если последний номер в лекции был 38, следующая лекция имела первый номер очередной формулы 39.

А был он ещё и капитаном волейбольной команды «Буревестник», с которой постоянно соперничала наша университетская сборная. Многие из нас ходили болеть за своих. И вот наши проиграли. На следующее утро в Горьковской аудитории вдоль всего стола между доской и нашими рядами кто-то написал «ДОЛОЙ БУРЕВЕСТНИК» и много-много восклицательных знаков.

Входит Всеволод Михайлович, бросает взгляд на стол и …стирает тряпочкой слово «Долой». Весь первый час мы любовались оставшимся «приветствием». Ко второму часу стол был чист…

 

Гладков

Первый год вёл у нас занятия в физическом практикуме Борис Борисович Гладков. Человек огромной эрудиции, он каждому студенту находил какой-то новый и неожиданный вопрос. Где он только находил их в этой простой и понятной механике? Мы расспрашивали приятелей, которые ему отчитывались по той работе, которую собирались ему сдавать, что он спрашивает, но он как-будто нас подслушивал и заставал врасплох всякий раз. Сидит за старинной конторкой, ровесницей университета, на вращающемся кресле, с непременной «беломориной» (такие были порядки!), вокруг человек 6-7 студентов, и каждому есть над чем поломать голову. Помню, что частенько говорил ему: «Борис Борисыч, я пойду, подумаю» — «Иди, иди, милый!»

Тогда ещё только строилось здание нашей библиотеки, а часть книг находилась в корпусе физфака. И вот бегу на третий этаж, и прошу какой-нибудь учебник или другую книгу, это приучало найти именно ту, которая необходима.

До сих пор жалею, что вскоре этого потрясающего педагога куда-то сманили, по слухам – в Краснодар или Ставрополь, видимо, квартирой…

 

Калинин

Большой настоящий учёный Венедикт Иванович Калинин не вёл курса на нашем, так называемом, первом физическом, только на втором, где было его родное радиофизическое направление. Но вскоре после нашего поступления в университет он выступил перед первокурсниками обоих физических факультетов. Запомнился его чуть ли не самый первый вопрос к нам: «Радиолюбители среди вас есть?» Кто-то поднял руки в надежде на одобрение, кто-то негромко сказал: «Есть». А Венедикт Иванович, выдающийся радиофизик, о чём я уже знал, резко бросил: «Так вы это всё забудьте!»

Вообще, резкость, жёсткость, порой просто грубость профессора Калинина ощущалась студентами вполне явственно, даже вошла в легенды факультета. А годы спустя моя тёща, работавшая на историческом факультете, всегда говорила о нём с восхищением: «Венедикт Иванович – такой вежливый человек, настоящий интеллигент!» Я не спорил…

 

Голубков

Профессор Пётр Васильевич Голубков – большая часть истории университета и физического факультета. Учёный, создатель научной школы, администратор – он и ректором был, многолетний глава важнейшей на факультете кафедры общей физики. И – лектор! Как важен для нашего факультета курс физики, говорить нечего. Откуда-то я знал о педагогическом мастерстве Петра Васильевича ещё до поступления в университет. А физику нам начали читать даже не с первого семестра, когда же начали, оказалось, что общую физику читает по очереди другой преподаватель. Когда же перешли на второй курс, Голубков начал читать первокурсникам. И я «путал» аудитории, чтобы послушать его лекции. Да, это было замечательно! До сих пор в глазах сохранилась манера. Перед его лекцией всегда убиралась перемычка, соединяющая две половины демонстрационного стола в Горьковской аудитории. Пётр Васильевич в белом халате непрерывно двигался по этакой восьмёрке вокруг этих двух столов, и глуховатым негромким голосом рассказывал о первом законе Ньютона. Прочитал его по латыни, как он был впервые опубликован. Затем – дословный перевод, наконец, современная формулировка. Потом обсуждает, и всё так же, на ходу, бросает в аудиторию: «Ну, как, понятно?» И услышав чей-то вежливый ответ «Понятно…», резко останавливается и говорит: «В таком случае, вы счастливее меня. Потому что я тут ничего не понимаю!» Продолжает обсуждение, и вдруг я тоже чувствую, что понимал и я совсем не правильно…

Подозреваю, что нам демонстрировалось то, что позже получит название «проблемного обучения» — не потому, что на лекции задан трудный вопрос, а потому, что в наших головах появилось осознание трудности там, где всё представлялось простым и понятным.

Так жаль, что произошло какое-то изменение нашего расписания, и я не смог больше ходить на лекции Петра Васильевича.

 

Двойной портрет

Это рассказывал о своей юности профессор Михаил Аркадьевич КОВНЕР

«… несмотря на то, что все студенты нашей группы получили у замечательного профессора Ю.Л.Рабиновича прекрасную математическую подготовку, математические трудности квантовой химии оказались почти непреодолимыми. Так, например, чрезвычайно сложны встречающиеся в квантово-механических расчётах интегралы. В связи с этим вспоминается наша беседа с профессором Ю.Б. Румером.

М.А.. Юрий Борисович! Я не могу вычислить этот интеграл.

Ю.Б. Товарищ Ковнер! Я в предфашистской Германии сумел сделать крупное открытие [имеются в виду его канонические структуры. – М.А. Ковнер], а вы в Советском Союзе, при таких благоприятных условиях, не можете вычислить какой-то интеграл. Стыдно!

М.А. Юрий Борисович, а вы можете вычислить этот интеграл?

Ю.Б. Конечно, не могу, он вообще не берётся…

В 1938 году он был арестован, и больше нам уже не пришлось увидеться» [ВИЕТ, 1997г, №4; ВПФ 2002г., №8].

К счастью, профессор Румер не погиб в лагерях, но в Москву не вернулся, работал в Сибири. Нелёгкая жизнь выпала на долю и Михаила Аркадьевича, как и многим талантливым людям той опасной эпохи, только что прямые репрессии его миновали, но направление докторской диссертации он был вынужден менять, и кажется, не один раз.

 

Богомолов

Анатолий Михайлович Богомолов был аспирантом, когда наш курс заканчивал учёбу. Потом он работал и сделал карьеру где-то в Донецке и, наконец, вернулся в Саратов ректором университета.

Однажды по какому-то делу мне нужно было обратиться именно к ректору, и я захожу в приёмную на первом этаже пятого корпуса. Секретарша мягко говорит, что у Анатолия Михайловича скоро лекция, и он просил его не беспокоить. Но после этой лекции та же секретарша немедленно разрешила мне пройти в кабинет, и я обсудил с ректором свою проблему. Сейчас это звучит фантастично, так выросла дистанция между ректором и преподавателем.

Была ещё одна встреча, но уже не личная. В сентябре чуть ли не все студенты работали в колхозах, мы были в Самойловском районе на уборке сахарной свёклы. Непрерывно моросил дождичек, все промокали, а просушить одежду было просто негде, жили мы в небольшой сельской школе-развалюхе, без отопления и без всяких других признаков цивилизации. Однажды меня вызвали в районный центр, где я встретил многих знакомых по университету. Оказалось, собрали руководителей студенческих групп и начальников хозяйств на совещание, но никак его не начинали, ждали кого-то из области. Часа три мы слонялись по Самойловке, и, наконец, появился Родионов, второй, кажется, секретарь обкома и наш ректор. Почти в каждом выступлении речь шла о свекле, пока секретарь не сделал выговора: не свекла, а свёкла! И через пару минут после этого выступает Анатолий Михайлович, произносит «свеклА» и мгновенно становится красный, как свёкла!

Теперь позвольте некоторое отступление от темы, но этот эпизод неплохо характеризует тогдашнюю жизнь. Родионов на весь зал сказал, обращаясь к ректору: «Я бы на твоём месте наградил руководителей студентов подпиской на литературное приложение к “Огоньку”». Анатолий Михайлович парировал: «Да я знаю, в обкоме есть заначка, дайте нам».

Но вот прошёл сентябрь, кончается октябрь, а вместе с ним подписная кампания – ни о какой награде никто не вспоминает. Я эту историю рассказываю секретарю факультетской парторганизации, но что он может? В парткоме СГУ вижу какого-то члена парткома из историков, который был на той встрече в Самойловке. Говорю с ним, и ощущаю, какой страх его охватывает. Потом откуда-то узнаю номер телефона референта Родионова, звоню. Женщина выслушала нахальный вопрос, и объясняет, что она об этом ничего не слышала, а Владимир Александрович болен… Тут я не удержался, и сказал что-то вроде «ну значит, обычный трёп», и повесил трубку.

Всё-таки, небольшое чудо произошло: откуда-то из парткома намекнули, что если мы соберём деньги, а кто-нибудь один съездит в Самойловку, то в райкоме, кажется, остались резервы. В самом деле, вскоре мне досталась квитанция на пятитомник Стивенсона, другим тоже что-то перепало. Но всякое доброе дело, как известно, должно быть наказано – через несколько дней в областной газете появилась крохотная заметочка о переходе Родионова с поста секретаря обкома в партшколу, директором. Если бы меня назначили, это одно дело, а для него — явное понижение!

§362 · By · Апрель 15, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта