Ионкис Грета  (Германия, Кёльн)


Зима их тревоги

 

Назавтра после обеда Вилли направился к Руди. Особого оживления на улицах он не заметил, хотя в прежние годы в эту пору народ обычно выходил из дому пройтись-прогуляться. Он свернул на Geisbergstraße. Здесь на стенах наклеено вперемешку много предвыборных плакатов, чернеют широколапые кресты и орлы национальной партии,  рядом — красные звёзды, серп и молот коммунистов, а вот и плакаты со свастикой. На них большие острые чёрные буквы кричат: «Национал-социалистическая рабочая партия Германии», а сверху — девиз: «Свобода и хлеб». Некоторые наполовину сорваны, и лохмотья полощутся на ветру. Поверх черно-красно-жёлтого щита социал-демократов наклеено несколько листовок с ярко красными пятнами, в центре которых белый круг с чёрным пауком-свастикой. Вилли уже знает, что в марте — перевыборы президента. Не задерживаясь возле плакатов, он подходит к дому друга. Длинного Руди он нашёл несколько отощавшим.

— А тебя, старик, однако,  разнесло на русских хлебах!

Они потоптались у входа, охлопывая-оглаживая друг друга, а затем  в обнимку прошли в комнату Руди. Здесь — привычный беспорядок. Повсюду книги, журналы, листы бумаги: на столе, на подоконнике, на стуле и даже вроссыпь на полу. На стене над кушеткой — плакат Кетэ Кольвиц, которого Вилли прежде не видел. На книжных полках — знакомые классики в жёстких синих матерчатых переплётах. Руди покупал их у букинистов по одной марке двадцать пфеннингов за том. Это было в последние годы войны, когда они уже прирабатывали, где придётся. Покупать книги в ту пору мог лишь сумасшедший. Всё тогда было по карточкам и добывалось в очередях, которые выстраивались до рассвета. А ему — книги!

Руди читал запоем, при этом был подростком, а скорее уже юношей с очень сильным общественным темпераментом. Когда им задали сочинение на тему «Dulce et decorum est pro patria mori («Сладостно и почётно умереть за отечество» — это из Горация), Руди им так врезал, что его чуть не вышибли из гимназии. Отца Руди вызвали к директору. Уж не знаю, что сказал блюстителю от педагогики работяга-слесарь, старший сын которого месяц назад  «геройски погиб в бою под Верденом за родину и императора» (так значилось в похоронке). Но после того, как отец Руди вышел из директорского кабинета, тяжело припадая на хромую ногу, он  так хватил дверью, что с неё слетела и вдребезги разбилась чёрная табличка с золочёной надписью «Директор г-н Краузе». Прошло минут десять, прежде чем на пороге показался  сам господин Краузе, всё ещё хватая воздух разинутым ртом, с выпученными глазами и при этом белый как мел. Скандал с сочинением замяли. А через два месяца на стене их школы появилась надпись: «Мы воюем не за Отечество, не за Бога, не против их врагов. Мы воюем за богачей и убиваем бедняков». Большие буквы, старательно выведенные мелом, чётко выделялись на красном кирпиче. Надпись смывали мыльным раствором, хотя мыло было страшным дефицитом, но буквы ещё долго проступали. Автора не искали, только Вилли не сомневался: это рука Руди.

В последнем классе с ними за партами оказалось несколько бывших фронтовиков, решившихся окончить гимназический курс. Они выделялись не только одеждой, походкой, тем, что курили и сквернословили, не таясь, но и особой солдатской спайкой и каким-то спокойным презрением ко всему: к учителям, к нынешним одноклассникам, необстрелянным юнцам, к их страхам перед невыполненным домашним заданиям, к волнениям по поводу приближающихся выпускных экзаменов. Единственный, кого они допускали в свой круг, был Руди. С ними он и начал ходить на всякие митинги и даже побывал на баррикадах, когда в марте 1919-го в Берлине произошло восстание.

Через год Руди поступил в университет, чтобы изучать право. Отец платил за обучение, но сын больше пропадал в театрах, чем в аудиториях. Его давно влекла сцена. Он ещё в военные годы участвовал в любительских спектаклях «Армии спасения», а теперь стал завсегдатаем агитгруппы «Роте Хильфе». Обычно всё происходило так: вначале играли три-четыре сценки, потом кто-то из игравших обращался с призывом помочь безработным, семьям погибших и арестованных по политическим мотивам. После сбора пожертвований  декламировались стихи, а иногда читались отрывки из газет. Среди выступавших почти не было профессионалов, их игра отличалась непосредственностью. Вилли время от времени ходил с Руди на эти представления. Проходили они чаще всего в Веддинге, Моабите, Лихтенберге, рабочих районах Берлина. Действа, разыгрываемые  агитгруппой, напоминали ярмарочные: бил барабан, гремели трубы и трещотки. Белая смерть в маске, изображавшей оскаленный череп, с ржавой косой разгуливала по сцене. Длинный балахон скрывал палки-котурны, на которых бойко передвигался изображавший её парнишка. Аллегорические фигуры Голода и Богатства, Добра и Зла вызывали в памяти знакомые с детства мистерии, которые разыгрывались в дни церковных праздников на площади перед кирхой. Возможно, это не соответствовало нормам традиционного театра, но происходящее было понятно и вызывало бурную реакцию невзыскательных зрителей. А сюжеты  разыгрывались им хорошо знакомые: драматические сценки из жизни вернувшихся фронтовиков и их обездоленных близких.

Руди выступал и с чтением классических монологов, в основном из Шиллера. Играть приходилось по несколько раз в день. И Руди, несмотря на протесты родителей, оставил университет. К этому времени он уже вступил в компартию. На пороге стоял 1923-й  год.

Ещё в студенческие годы мне стало известно, что 23-й год оказался самым тяжёлым в истории Веймарской республики. И хотя нашим учебникам, особенно по истории ХХ века, нельзя было доверять (чего я в ту пору ещё не знала), попадались работы ученых, заслуживающих уважения. К таким принадлежал и историк Е. Тарле. О послевоенной Германии он писал так: «Версальский трактат не только изрезал и ампутировал Германию, но и отравил оставшийся организм; он не только внешняя глубокая рана, но и тяжёлая болезнь, вошедшая внутрь и там оставшаяся. Очевидно, нельзя почти пятьдесят лет подряд стоять на вершине могущества и славы, создавать целые теории, подводящие под этот факт прочный фундамент, воспитать ряд поколений в убеждении о несокрушимости этого факта, сразиться в заключении со всем земным шаром, уже осязать руками лавровый венец победы, и — без переходов — сразу быть низринутым в пропасть неслыханных унижений, ничтожества, политического рабства, беспросветной нищеты, безысходного бессилия».

Эта характеристика  принадлежит ученому со стороны, это взгляд на Германию извне и с высоты времени. Сегодня я понимаю, насколько она ёмка и отвечает состоянию, в котором ныне пребывают народы на огромном постсоветском пространстве. Но в пору студенческой молодости мне ещё не могла открыться вся её трагическая правда. Гораздо сильнее зацепило — что зацепило, уязвило! —  свидетельство Клауса Манна в «Мефистофеле» о том, что в послевоенный Берлин со всех концов мира слетелись, как мухи на сладкое, гомосексуалисты, потому что мальчики были там в эту пору баснословно дёшевы.  А главное — доступных было много, бледных, с синевой под глазами, падающих в голодные обмороки.

Это теперь в сытом Берлине в Тиргартене проходят ежегодные парады любви, собираются тысячные демонстрации представителей сексуальных меньшинств, а секс-индустрия на Западе является самым прибыльным бизнесом. Тогда же мальчиков, как, впрочем, и девочек, гнал на панель голод.  Пусть Вилли и Руди избежали этого унижения, но их молодость пришлась на время катастрофического распада, они проживали жизнь оскорблённых и униженных. Почти как мы, бывшие граждане бывшей страны  сейчас…  Только Вилли и Руди стояли на пороге большой жизни, а моё поколение в этом положении оказалось, как выразился поэт, — у гробового входа. Естественно, молодёжь бунтовала против доли, которая ей неизвестно почему и за что досталась. Два друга тоже хотели и пытались понять, куда влечёт их рок событий.

Вилли, в глазах друга, был политически малограмотным. Ему были близки цели коммунистов, которые выступали за равенство и справедливость, против богатых, за обездоленных, но их жёсткие классовые дефиниции его озадачивали, отпугивало слово „диктатура“, пусть даже пролетариата. Он вступил в социал-демократическую партию. На их дружбу с Руди поначалу набежала тень, но они продолжали общаться, тем более что Руди со временем оказался в правом, оппозиционном  крыле компартии, выступавшем за единство с социал-демократами. Поначалу до них только доходили слухи о новой национал-социалистической партии под руководством какого-то то ли баварца, то ли австрийца Адольфа Гитлера, но вот первые отряды штурмовиков появились и в Берлине.

Когда Вилли осенью увидел  их отряд, марширующий по Bismarkstraße по направлению  к  Золотой Эльзе и Рейхстагу, он оторопел. Прежде чем увидеть молодчиков, шагающих по трое в ряд в коричневых рубашках, брезентовых куртках, с красным нарукавными повязками, в центре которых белый круг со свастикой, в   коричневых кепи с блестящими козырьками, — ремешки зацеплены за подбородки, как в солдатских касках перед атакой, — он услышал свист флейт, бой барабана и пронзительные звуки труб. Это напомнило ему представления «Роте Хильфе», первая мысль была об агитгруппе Руди. Он напрочь позабыл, что друг со своей мобильной труппой уже неделю как выехал во Франконию и Баварию. Вилли прибавил шагу. Достигнув перекрёстка, он неожиданно увидел совсем иной оркестр, а во главе, впереди — рослого знаменосца с нацистским штандартом. Люди останавливались и глазели на марширующих штурмовиков в коричневых рубашках.

—  Головорезы! Бандиты! — довольно громко высказался высокий старик в пенсне.

— Это для вас, вонючих евреев, бандиты, а по-нашему — парни, что надо! Немецкая косточка, настоящие германцы! — отозвался средних лет верзила в пиджаке с чужого плеча. Рукава не доходили до запястья, обнажая не только красные пудовые кулаки, но и руки, поросшие рыжим пухом. Он изнемогал от желания двинуть старому еврею промеж глаз, желваки так и ходили, но время ещё не приспело. Через пятнадцать лет Вилли доведётся увидеть бесчинства Хрустальной ночи, там счёт таким громилам пойдёт на  сотни. Ему не терпелось рассказать Руди о встрече на Bismarkstraße, но тот был далеко. Встречи пришлось ждать чуть ли ни два месяца.

— Ага, ты видел марш штурмовиков? — оживился Руди. — Это что! Я был на их собрании в Мюнхене, и это, доложу тебе, очень даже впечатляет. Нет, нет, это совсем не цирк, не маскарад, как ты выразился. Это очень даже серьёзно! — Руди почти кричал. — Эти молодчики на пути к власти, можешь мне поверить!

Из взволнованного рассказа друга Вилли понял, что главная опасность  в том, что этот пройдоха и демагог Гитлер играет на самых больных струнах немецкой души, используя ужасную послевоенную ситуацию. И самое страшное, что народная душа отзывается на прикосновение преступной руки. Ведь он обращается к затаённой обиде этих людей. Он мобилизует и направляет их тревогу. Он не просто лидер этой толпы, он — её рупор.

Он и сейчас до мелочей помнит этот давний разговор. Вилли убрал со стула стопку журналов, которые лежали вперемешку, и присел к столу.

— Хорошо, что ты приехал, Вилли. Я уж думал, нам не свидеться. Тут закручивается такое…

Порывшись в шкафу, Руди достаёт начатую бутылку шнапса и сигареты.

— Твоё здоровье, Вилли!

— Будь здоров, Руди!

Но вот Руди переходит к главному:

— Ты уехал в Россию ведь летом двадцать девятого, так? А осенью начался обвал. На биржах паника, закрываются банки, конторы, фабрики, волна самоубийств обанкротившихся коммерсантов, голодные безработные душат себя газом, бросаются под поезда. Да ты, наверное, сам всё это знаешь. Читал там газеты?

— В Сталинграде с немецкими газетами туго. Но в советской прессе были сообщения о самоубийствах от голода в Америке. Фотографии печатали, как в Канаде жгут пшеницу из-за низких цен, а фермеры сливают молоко в канавы, в то время как люди падают на улицах от истощения. Русские этого понять не могут и сразу говорят о вредительстве. У них-то не хватает рабочих рук, а у нас три миллиона безработных.

— Какие три?! А пять не хочешь?  Ты знаешь нынешнюю раскладку сил? В сентябре  твои социал-демократы потеряли голоса, но всё равно получили больше всех — восемь с половиной миллионов. А на втором месте кто? Наш Рейнеке-Лис — Гитлер! У нацистов шесть с половиной миллионов голосов. Ты мог такое себе представить, когда уезжал? Всего два  года — и такая вот картинка. А мы — на третьем оказались.

— А сколько набрали?

— Почти на полтора миллиона больше, чем в прошлый раз. Четыре с половиной миллиона.

— Значит, всё-таки и за коммунистами идут. Если бы нам объединиться!

— Если бы да кабы! Наши леваки против объединения, да и ваши между собой больше спорят, чем действуют. Хорошего мало, Вилли… А главное — безработица всё растет, и жрать нечего. Сейчас уже не поедешь мешочничать, как мы с тобой бывало. Деревня тоже обнищала и лапу сосёт.

Он налил по второй. Выпили молча.

— А не сходить ли нам в клуб?!

— А что там?

— Сегодня обещали фильм Брехта „Куле Вампе“. О безработных. Но это не точно. Недели две назад был объявлен его новый спектакль по роману Горького „Мать“. Запретили! Зал, видите ли, в аварийном состоянии. Ну, так он решил не играть, а просто декламировать пьесу со сцены, вроде как читку устроить. Через час ворвались „копы“,  и их офицер потребовал, чтобы актёры не двигались по сцене, а читали, сидя на стульях. Кстати, ты читал роман?

— Нет. Но там, в России, его знают. Имя Горького часто слышу.

— Так что? Идём? Даже если фильма не будет, посмотришь выставку Фогелера „Новая Россия“. Он  переехал в Москву, слыхал?

— Он и раньше там часто бывал. Я ведь читал его книгу.

— На открытии выставки он был со своей молодой женой. Не знаю, что он в этой козе нашёл. Ни кожи, ни рожи, но хвостом вовсю вертит. Кстати, твою Марту тоже как-то встретил в клубе, привозила свои работы на выставку молодых художников.

Вилли резануло то, что друг провёл его бывшую жену по ведомству вертихвосток, достаточно было одного словечка «тоже», чтобы понять его отношение к Марте. Он расстался с женой окончательно за год до отъезда, и Марта уехала в Мюнхен, к матери. Последний раз они были вместе на премьере «Трёхгрошовой оперы». Господи, когда всё это было!? Марта гордилась знакомством с Каролой Неер, но роль Полли исполняла в тот вечер не она, а совсем другая актриса.

— Небось, его новая пассия, — понизив голос, цедила Марта сквозь зубы. — Никого не пропустит, грязное животное. Все-таки, какие скоты, эти мужчины!

Обычно Вилли на её колкости  не реагировал из желания избежать очередной вспышки. Ведь как ни ответь —  плохо, начнётся бесплодный спор. Но на этот раз у него вырвалось:

— Ты говоришь так уверенно, будто сама побывала в  гареме Берта.

Марта задохнулась от возмущения, однако не только не возразила, но, закусив губу, отвела взгляд.

— Да ты никак его ревнуешь? —  подшучивая, подначивая,  продолжал он.

Вилли не успел удивиться собственному открытию, как Марта, резко повернувшись, больно хлестнула его по щеке и выбежала из зала. После первого акта он тоже ушёл, долго кружил по городу.  Вернувшись домой, постелил себе на диване в гостиной.  Да, у него с Мартой свои счёты, но слова Руди его задели. Quod licet Jovi, non licet bovi. Что дозволено Юпитеру…

Друзья вышли в прихожую, взялись за пальто, и тут Вилли спохватился, что забыл вручить Руди свой подарок.

— Гляди, старик, что я тебе привёз! Пролетарский цилиндр — ушанка!

И он извлек из пакета мягкую шапку серого сукна, отороченную серым же каракулем с крупными крутыми завитками. Если опустить уши, то меховым остаётся только козырёк, он закреплен и на глаза не падает.

— Ну, Вилли, даёшь! Это просто высший шик! Я открою новую моду в Берлине. Ну, спасибо! Удружил. По правде сказать, моё кепи уже совсем поистёрлось.

И он  с довольным видом надвинул ушанку.

— А теперь в путь!

Дорогой Вилли сообщил другу о предстоящей встрече с Мартой. Ещё летом она попросила его о разводе. Вчера он получил письмо: она приедет через два дня. Последний год Вилли почти не вспоминал о ней, хотя женился, как ему казалось, по любви. Подобно многим, он в нелепом или роковом, это уж как взглянуть, заблуждении принял за любовь проснувшуюся сексуальность. Конечно, это была обычная ловушка пола, в которую часто попадали юноши его типа, воспитанные в строгих традициях протестантизма. Решающим доводом, которым он сломил сопротивление родителей, было то, что Марта беременна. Потом выяснилось, что это была задержка, такое бывает. Но Алиса сразу заподозрила обман и расчёт, хотя виду не подавала. Ребёнок не появился ни через год, ни позже. Вилли  винил себя: ведь его брат и сестра тоже были бездетными, но к врачу пойти не решался, боялся услышать приговор, да и к чему, если Марта не горит желанием заводить детей.

— В наше-то время?! — восклицала она и поднимала к небесам свои серые с прозеленью глаза, когда при ней заговаривали о том, что кто-то ждёт ребёнка. Вилли всё понимал без слов.

Но не отсутствие детей стало главной причиной разрыва. Он в ту пору сам не созрел для отцовства, ему шёл двадцать второй год. Марта была старше на пять лет. Просто когда первые восторги остыли (он, конечно, не был девственником, но и не гонялся за девчонками, выбирали скорее его, нежели он, и это были встречи-однодневки), он стал понимать, что Марта хороша как подруга, но не как жена. Разумеется, он сравнивал её с матерью, даже не отдавая себе в том отчёта. Хозяйка Марта была никакая. После того, как она сварила бульон из курицы, не выпотрошив её, мать на кухню её не допускала. Но и это было не главным. Девушки, как известно, взрослеют раньше, в то время как некоторые мужчины до седых волос остаются мальчишками. И хотя Вилли не принадлежал к этой категории, в её глазах, он,  видимо, был мальчиком, что его глубоко уязвляло. Она держалась в повседневном общении с ним, и особенно на людях, снисходительно покровительственного тона. Со временем он стал выказывать раздражение. И это прозвище «Малыш», нелепое в устах существа, которое едва достаёт ему до плеча! Правда, поначалу оно его умиляло. Но главное — её несносный колючий характер азартной спорщицы, точно в этой маленькой изящной особе с ангельским личиком сидел злобный бесёнок.

— Опять склочничаете? — спрашивала мать, когда он, выскочив из своей комнаты, объявлялся на кухне и располагался в углу у стола. — Ну-ну…

В этом невинном междометии можно было прочитать многое. Говорят, в браках самое трудное — первые шесть лет. Если супруги выдерживают испытание этим сроком, то обычно уже не расходятся даже при телесном равнодушии друг к другу. И их семейный кораблик вполне мог отдрейфовать в спокойную гавань под названием «Привычка». Они почти приблизились к испытательному шестилетнему рубежу, но перешагнуть его не сумели. На следующей неделе их разведут в Земельном суде.

Руди помалкивал. Да и что тут сказать? Вилли для себя всё решил. К тому же Марту Руди недолюбливал. Нарушив затянувшееся молчание, он напомнил другу историю Панурга из книги Франсуа Рабле о Пантагрюэле.

— Может, и ты, Вилли, в своей России услышишь глас Божественной Бутылки, кто знает? Телемского аббатства ты там, как я понимаю, не нашёл, но и «панургова стада» не встретил. Довольствуйся этим.

— А вот насчёт «панургова стада»  — тут ты, дружок, не очень-то обольщайся!  Там баранов тоже хватает.

Оставим-ка мы двух товарищей,  им есть, о чём потолковать. Имя Франсуа Рабле для меня — как звук трубы для боевого коня. Имя-то знаковое. Лекцию об этом «медонском кюре», чья жизнь была перенасыщена событиями и путешествиями, приключениями и встречами, читал нам, первокурсникам, профессор Борис Иванович Пуришев. Вернёмся, однако, к «панургову стаду». Находчивый Панург, этот остроумец и озорник, поссорившись однажды во время морского путешествия с купцом, который вёз стадо жирных баранов, решил проучить обидчика. И он сумел ему отомстить. Он купил у него крупного барана-вожака и на глазах у изумлённого торговца швырнул его за борт. И все бараны, громко блея, начали сигать в волны за своим вожаком, отпихивая друг друга и норовя выброситься первыми. Удержать их  не было никакой возможности.

    Конечно же, история эта – аллегория. Рабле говорит о стадном инстинкте толпы, следующей за своим вожаком слепо, не рассуждая, хотя бы и к верной гибели. Это иносказание — на все времена. Неудивительно, что Руди вспомнил о «панурговом стаде», да и нам грех забывать. Переклички российской и германской истории в ХХ веке просто ошеломляют. Конечно, лишь немногие осознавали близость ситуаций в 30-е годы.

     Помните, немецкий романтик Гофман, тот самый — Эрнст Теодор Амадей, говорил, что человечество делится на просто хороших людей и истинных музыкантов.  У романтиков музыка, поэзия, любовь – всё одного ряда. Поэты видят и дальше, и глубже, а главное – они обгоняют время, предвосхищают. Вот и истинный музыкант Марина Цветаева угадала сходство ситуаций и обозначила типологическую ось «Берлин — Москва», не замечаемую большинством в 1934 году. При этом она тоже прибегла к образу «панургова стада»:

                                      А Бог с вами!

                                     Будьте овцами!

                                     Ходите стадами, стаями

                                     Без мечты, без мысли собственной

                                    Вслед Гитлеру или Сталину…

 

                            Две встречи с Марлен Дитрих

В кинотеатре «Глория-Паласт» на Курфюрстендамм с утра зрителей  немного. В зале холодно и сумрачно. Вилли отправился на утренний сеанс посмотреть нашумевший фильм «Голубой ангел», премьера которого состоялась в этом кинотеатре 1 апреля 1930 года. Вечерами шли новые фильмы, по большей части американские. «Голубой ангел» — первый звуковой фильм немецкой студии УФА, который снял знаменитый голливудский режиссёр Джозеф фон Штернберг. В фильме играют любимец берлинской публики Эмиль Яннингс, Роза Валетти и никому не известная Марлен Дитрих. На афише   она — молодая женщина со стройными ножками в чёрных шёлковых чулках с подвязками и белом цилиндре — сидит вполоборота на бочке в кабаре и глядит прямо перед собой со скучающим видом.  Достойная представительница древнейшей профессии.

Лет десять назад Вилли прочел роман Генриха Манна «Учитель Унрат, или конец одного тирана». Он не произвёл на него большого впечатления. К счастью, на его жизненном пути не встречались учителя, подобные ненавистнику Унрату, которого все дразнили вонючкой (переиначив его фамилию Rat на Unrat), да и латынь, греческий — всё это было довольно далеко от интересов будущего инженера-машиностроителя. А что касается артисточки Розы Фрелих, этой аморальной женщины, погубившей не только строгого гимназического учителя, но с его помощью и к его вящей радости растлившей весь добропорядочный немецкий городок, то её вульгарность  отталкивала Вилли. Дешёвка!

Сама мысль, что немецкий профессор может бросить к ногам проститутки свою репутацию и карьеру, казалась Вилли нелепой. Гротескного преображения реальности он по молодости лет оценить не смог. Он привык узнавать в произведении искусства жизнь, как она есть, и не ждал от фильма многого, тем более что при экранизации всё огрубляется. Но Руди так настойчиво советовал  сходить. Ну что ж, поглядим…

С первого же кадра, в котором он увидел на сцене кабаре Марлен Дитрих — Лолу-Лолу — Розу Фрелих, Вилли понял, что перед ним настоящая «звезда», что главная героиня фильма — она, а не Яннингс. Она на глазах отнимала  фильм у известного актёра. Всё в ней: ленивые движения тела, откровенно призывный взгляд,  резкий, хрипловатый голос, её божественные ноги, вульгарно расставленные, — излучало сексуальность. Её первая песенка «Сегодня, ребятки, я заполучу себе парня!» была сплошной sexappeal. Вилли почувствовал, что его плоть восстает. Такого с ним на киносеансах ещё не бывало. Он сидел в полном шоке. О, эта Дитрих умела использовать свой голос и тело для намёков, очарования, искушения и возбуждения. Но в образе, создаваемом актрисой, была и сила вдохновения. Она покоряла своей агрессивной аморальностью. Это не поддавалось объяснению, но это было так. И он был тоже покорён.

Смещение акцентов с учителя на певичку было заложено в сценарии и подчеркнуто названием фильма. «Голубой ангел» — так назывался портовой кабачок, куда старый гимназический учитель Рат забрёл, подглядывая за учениками, дабы «поймать их с поличным». Тут-то он увидел Розу Фрелих и по уши влюбился.  Она и станет «ангелом» фильма. И в глазах всей Германии Марлен Дитрих навсегда останется Голубым ангелом. Первый год третьего тысячелетия многие немцы провожали, прильнув к телеэкранам. По нескольким каналам в честь столетия со дня рождения актрисы демонстрировался «Голубой ангел».

В фильме героиня моложе, чем в романе, у неё нет дочери, которая фигурировала в книге. И учителя Унрата, деградировавшего в клоуна,  в конце фильма ждёт не арест, как у Генриха Манна,  а запредельное унижение и смерть. Когда учитель уходит умирать, Лола, оседлав стул, поёт песню: «Если сгорают крылья, я не виновата». Её победительный аморализм — это вызов всем и вся. Экран погас, а Вилли ещё некоторое время не мог подняться. Он испытывал смутную тревогу, но не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить эту мгновенно промелькнувшую, но уязвившую его мысль: внешний фасад немецкого благонравия, которым он сам, не отдавая себе в том отчёта, гордился, дал трещину. Более того, похоже, мир распался. «Голубой ангел» подводит беспощадные итоги.   Жизнь бесповоротно изменилась. Что впереди? Похоже, прав был любимый Руди поэт: «Кто о победе будет говорить? Нам надо выстоять — и это всё». Это  мучительная правда, но, когда  приближаешься к возрасту Христа, тебе должно хватить мужества принять её и двигаться дальше, свой путь продолжая, свой путь продолжая…

     Лили Марлен… Лили Марлен… С экрана телевизора несётся знакомый, чуть с хрипотцой голос. Поёт Патриция Каас. Но для меня эта песня нерасторжимо связана с Марлен Дитрих. Это солдатская песня, песня о девчонке, которая стоит  под фонарём у казармы в ожидании кавалера, стала одной из известнейших песен нашего столетия. Её триумфальное шествие началось в годы второй мировой войны.

    Я услышала её впервые в Одессе. Вначале – только нежную мелодию. Её наигрывал на губной гармошке немецкий военнопленный. Может быть, я ещё расскажу о нём. Но мне выпало редкое счастье услышать её в исполнении Марлен Дитрих со сцены.

     В 1964 году она приехала в Россию. Мой друг по аспирантуре добыл билеты на её концерт в Театр Эстрады  у Москва-реки, подле Дома на набережной. В ту пору стены дома ещё не были сплошь покрыты памятными досками с  именами тех обитателей, кого в тридцатые годы по ночам увозили отсюда в пыточные камеры Лубянки. Довольно-таки заштатный зал отвели звезде мирового кино. Впрочем, её фильмов в Союзе не видели. Скажи кому на Западе — не поверят. Мы с Владиком оказались на самой верхотуре, почти под потолком, но зато у нас был один бинокль на двоих.

    Гаснет свет, и в свете прожектора из правой кулисы появляется чарующе прекрасная в шикарном переливающемся  платье (немного тюля и много бриллиантов-стразов) и в длинной накидке из белых песцов Марлен Дитрих. Луч ведет её за собой, перемещая к середине сцены, песцовый шлейф волочится по полу. Отвечая на овацию, она склоняется в низком поклоне.

     Первый номер — любовное танго «Джонни». За роялем — молодой элегантный красавец Берт Бакарак. Он подаёт знак оркестру. Оркестр играет вступление, с первым же словом взмывают руки Марлен, роскошный палантин спадает с плеч и ложится у ног белым облаком, из которого она как бы вырастает в своём сверкающем платье, маленькая и тонкая, с гордо поднятой белокурой головой. Она поёт, но слова заглушает гром овации. Зал приветствует её стоя. Видеть Марлен — такая же радость как слышать. Это женщина неправдоподобной красоты и при том женщина-легенда. Возлюбленная Ремарка, Жана Габена, подруга Хемингуэя и Жана Кокто… Одни эти имена способны свести с ума, во всяком случае, нас, молодых филологов. Но для меня бесконечно важнее то, что Марлен — соотечественница и современница моего отца. Я уверена: он видел «Голубого ангела», а потому с особым волнением слушаю песни из этого фильма, которые она исполняет в тот вечер. Их написал Фридрих Холлэндер. Одна из них – «Я с головы до ног создана для любви»- воспринимается как девиз жизни этой потрясающей женщины.

     Марлен Дитрих весь вечер пела на английском языке, но «Лили Марлен» в аранжировке Берта Бакарака, которой закончилось первое отделение, она исполнила по-немецки. Одна из самых популярных песен Второй мировой войны. Эту мужскую песню Дитрих пела перед американскими солдатами в последние годы войны. Песня путешествовала с ней по фронтовым госпиталям. Британские солдаты сделали её своей. А на русский её вольно перевёл наш Бродский. Он любил её и часто напевал. Хотите послушать? Дарю вам первый и последний куплет:

                              Возле казармы, в свете фонаря

                              Кружатся попарно листья сентября,

                              Ах, как давно у этих стен

                              Я сам стоял,

                             Стоял и ждал

                             Тебя, Лили Марлен,

                             Тебя, Лили Марлен.

 

                            Кончатся снаряды, кончится война,

                            Возле ограды, в сумерках одна,

                            Будешь ты стоять у этих стен,

                            Во мгле стоять,

                            Стоять и ждать

                            Меня, Лили Марлен,

                            Меня, Лили Марлен.

 

     Во втором отделении певица появилась в розовом искрящемся платье, облегающем её от шеи до пят. В узком луче света она в свои шестьдесят с лишним лет гляделась как танагрская статуэтка. Гвоздём, или как теперь говорят, хитом этого отделения стала песня Пита Сигера «Куда исчезли все цветы?»

   — Куда исчезли юноши? — Все до одного в могилах. Её низкий и тихий голос переходил в хриплый стон, когда она пела эту песню. Бледное лицо, рот как кровавая рана, в глазах — огненные молнии. Всё это наполняло душу ужасом, а тут ещё тихий плач оркестра.

    Представление, которое Марлен Дитрих создала вместе с Бакараком, было просто несопоставимо с тем, что предлагала нам наша эстрада. Но не меньше чем красота и искусство актрисы, меня поразили её раскованность и  открытость, с которой она, не таясь, демонстрировала свои отношения с молодым музыкантом. Он глядел на неё с обожанием, и это было всем понятно. Но когда она, уходя со сцены, ласково взъерошила ему волосы, перед нами как бы ожил миф о богине, которая  спускалась с Олимпа, чтобы любить смертных юношей. Смею думать, многие в зале почувствовали к счастливчику  дикую ревность.

Сегодня Марлен Дитрих, как и Вилли Риве, исполнилось бы сто лет. Нордические богини в отличие от древнегреческих, как известно, смертны. Ушла и Марлен Дитрих. Но каждый, кому довелось  её видеть, благодарен судьбе. Прощай, Голубой ангел!

 

                                                   Идут миром дети

Собираясь в обратный путь, Вилли сунул в чемодан пару книг. Томик Ремарка «На Западном фронте без перемен» он купил накануне отъезда. Роман вышел три года назад, но тогда Вилли было не до чтения. Мыслями он был уже в России. Да и имя Ремарка ему ничего не говорило. Тем не менее, книга разошлась чуть ли ни миллионным тиражом. А когда на экраны вышел снятый по ней захватывающий фильм, Вилли уже был далеко. Руди рассказал, что Геббельс сорвал премьеру фильма, и вообще через шесть дней фильм сняли с проката как «наносящий ущерб достоинству немцев». Но он  успел его увидеть.   Вторую книгу — роман Горького «Мать» — Руди подарил другу на прощанье.

Нескольких дней пути вполне хватило, чтобы герои этих столь несхожих книг, встретившись в чемодане, перезнакомились и перешли на «ты». Они ведь оказались тёзками — Павел Власов и Пауль Боймер. К тому же ровесники, двадцатилетние. Правда, их разделяют два десятилетия исторического времени. С героями книг такое случается. Но они легко сходятся. Неважно, что один родился в российской глубинке, вырос в заводском посёлке и подростком пошёл вкалывать на завод, а другой родом из чистенького немецкого городка, где посещал гимназию.

Павел Власов много читал вечерами, интересовался жизнью рабочего люда за границей. «Молодцы, товарищи немцы!»- кричал он и был по-детски счастлив, узнав что-либо интересное об успехах людей труда в Германии. Он был с теми, кто мечтал водрузить над землёю красное знамя труда.  А Паулю Боймеру, шагнувшему со школьной скамьи в окопы первой мировой, похоронившему уже многих одноклассников, по долгу службы довелось после госпиталя охранять лагерь русских военнопленных. Он никак не мог понять, как могут быть врагами эти люди с добрыми крестьянскими лицами, напоминающие присмиревших после побоев больших дворняг. Так что у Павла и Пауля были в активе свои русско-немецкие связи.  Сблизиться им было нетрудно, легче, чем сохранить понимание и расположение.

Пауль Боймер, наблюдая русских военнопленных, пришёл к заключению, что они  относятся друг к другу как-то по-братски, куда более человечно, чем немецкие солдаты. Чемодан прислушивался к его словам и был всецело с ним согласен. Он-то уже два года наблюдает русских, ему они тоже по душе.

       Мне вспомнилась история, которую довелось услышать уже здесь, в Германии. Водитель автобуса, выполнявший рейс из пересыльного лагеря Унна-Массен по очередному маршруту в сторону Бонна, немец средних лет крепкого сложения, рассказывал пассажирам о своём отце, который в годы второй мировой войны оказался в советском плену. Бедняга, чудом выживший в сталинградском аду, обмороженный, израненный, попал в Сибирь, где его выходили. Сейчас ему под восемьдесят. Пять лет, проведённых в Сибири, он считает лучшими в своей жизни. Он вспоминает об этой поре как о чём-то необыкновенно светлом. Сын так и сказал: его лицо приобретает просто мечтательное выражение, когда он говорит о годах плена, а особенно когда поёт грустные русские песни (он помнит несколько, но для членов семьи они все на один мотив), и это удивительно, потому что старик — довольно суров.

      — Он не раз порывался съездить туда, да мать не хочет, — закончил рассказ шофёр, а я подумала о том, что в этом суровом старике, видимо, живёт романтическая душа, коль его до сих пор влекут сибирские дали. Время ведь для России было страшное, кровавое: война,  сталинский режим, а вот, поди ж ты, тоскует немец по этому времени. Что же так полюбилось ему там, в далёком, суровом краю? Не иначе как люди-человеки, не иначе как их жалость-сострадание. И в сытой, благополучной, ухоженной Германии ему сегодня недостаёт именно человеческого тепла, которым он был когда-то обогрет в холодной Сибири. А ведь он, пленный немец, должен был быть врагом в глазах спасших и приветивших его людей. Вот и пойми русскую душу! Может быть, напрасно мы сегодня иронизируем по поводу того, что «умом Россию не понять»?

Уже на второй день пути Чемодан почувствовал, что Павел Власов и его товарищи хоть и русские люди, но несколько иного плана,   нежели военнопленные, которых Пауль видел за колючей проволокой. Пауль про себя  определил новых знакомцев так: «Фанатики! Русские Саванаролы!»  Чемодан не совсем понял  смысл этих сравнений, но и он был потрясён, когда услышал рассуждения Андрея Находки:

— За товарищей, за дело — я всё могу! И убью. Хоть сына…  Жизнь отдать, умереть за дело  — это просто! Отдай больше, и то, что тебе дороже твоей жизни, — отдай, — тогда сильно взрастёт  и самое дорогое твоё — правда твоя!

Паулю  его слова напомнили библейскую историю Авраама, которого страшно испытывал Бог. Юноша представлял, какая это была трагедия  — занести нож над своим единственным дитём, утешением  старости, а этот хохол, как он сам себя назвал, с такой лёгкостью соглашается убить сына. И не по велению Божию, а за товарищей, за правду, за дело. Что же это за дело такое?!

Во имя чего намерены пролить кровь (пока только готовятся!) Находка, Власов и их товарищи? Побледневший Андрей торжественно произносит речь о светлом будущем, когда люди станут жить в правде и свободе, и будут они сами с открытыми сердцами, чистыми от зависти и злобы: — Так — ради этой жизни — я на всё пойду…

Павел смотрел на Андрея бледный, широко раскрыв глаза, мать привстала со стула…  Немую сцену нарушил паровозный гудок. Герои горьковской книги живо реагировали на этот звук, они принимали его за рёв фабричного гудка, который рано утром дрожал и ревел в дымном масляном воздухе над их рабочей слободкой. Они привыкли жить по гудку, он созывал их на работу. Послушные его зову, они выбегали из маленьких серых домишек, точно испуганные тараканы, и торопливо шагали по чмокающей грязи к каменной громаде фабрики, которая глотала их, чтобы вечером изрыгнуть, точно отработанный шлак. Паровозный гудок сорвал их с места.

А у Пауля была иная слабость: он пугался визга тормозов, этот звук напоминал вой приближающегося снаряда. Каждый исходил из своего опыта. Слова Андрея напоминали церковную проповедь, тем более что речь, похоже, он вёл о тех благословенных временах, когда все сольются в братских объятьях, а волк станет другом ягнёнку. Весь христианский мир уже многие века ждёт этого часа, который должен наступить после второго пришествия Христа. А евреи, так те своего Мессию уже пять тысячелетий дожидаются. Но прежде чем восторжествует братская любовь, грядёт Апокалипсис — Страшный суд.

Пауль Боймер, который провёл три года на передовой и пережил несколько газовых атак, имеет все основания считать, что Апокалипсис наступил. Слова Находки о прекрасных людях будущего не встречают у него отклика. Пауль знает, что он и все, кто рядом, кто против них, кто позади — все превратились в опасных зверей. Во время атак, контратак, рукопашных схваток солдаты превращаются в бандитов, убийц, дьяволов. «Мы утратили всякое чувство близости друг к другу…»

Чемодан содрогается, слыша  признания юного солдата. Павла и его товарищей они, похоже, не трогают. До лозунга «Превратим войну народов в гражданскую войну!» они ещё не доросли, они ведь проживают в довоенном времени. Зато у Пауля Боймера рождаются крамольные мысли, вроде этой: «Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим высшую цель в том, чтобы убивать себе подобных. Чей-то приказ превратил французов, англичан, русских в наших врагов». Он-то уверен, что каждый унтер по отношению к новобранцам, каждый классный наставник по отношению к ученикам — куда больший враг, чем эти русские.

Пауля Боймера начинают раздражать пафосность и «принципиальность» Павла, его монашеская суровость. Ему симпатична лишь Ниловна. Чемодан с ним солидарен. Слушая её тихие речи, её безутешный плач, Пауль думает о своей бедной больной матери, которая любит его больше всего на свете и которой, прежде чем умереть от терзающего её рака, ещё предстоит узнать о том, что её единственный сын погибнет в октябре 1918 года, за неделю до окончания войны. И хотя сам Пауль своей судьбы не знает, его переполняет боль, рождённая жалостью к матери и к самому себе. Ему так хотелось во время короткого отпуска положить голову  матери на колени, выплакаться и услышать слово утешения. Но он заставляет себя сдерживаться, быть сильным: ведь он — солдат! Может быть, открыться Ниловне, этой пролетарской Богоматери?

       Удивительно, что немецкий юноша тотчас узнал в Пелагее Ниловне русскую Богоматерь. Наши исследователи, авторы вузовских и школьных учебников чуть ли не сотню лет этого упорно не замечали. Моему сыну-десятикласснику на заре перестройки было предложено написать сочинение по роману «Мать». По сложившейся традиции домашние сочинения писала мама. Перечитав роман, который не открывала с 53-го года, поразилась его евангельскому духу, бросились в глаза прозрачные ассоциации,  и я, потеряв бдительность, позволила себе крамольное сравнение горьковской матери с Богоматерью. Спустя неделю меня вызвали в школу и поинтересовались, не связан ли сын с сектантами. Откуда у советского юноши эти «бредовые» мысли? Дело чуть не дошло до комсомольского собрания.

     Исстрадавшаяся душа русской матери чует боль чужого сына, Власова льнёт к Паулю, он то и дело ловит её сострадательный взгляд. «Идут в мире дети, — думает Ниловна, и сама себя обнадёживает: — Для детей — жизнь, для них — земля!» Но что выпадет им на долю — стать молодыми хозяевами земли или ждёт их, молодых, нецелованных, мать-сыра земля? Ей не дано расчислить их путь. Тревога изглодала материнское сердце. «Разве может мать не жалеть? Не может… Всех жалко мне! Все вы — родные, все — достойные! И кто пожалеет вас, кроме меня?»

«Не рыдай мене, мати!» — вслед за Распятым просят каждый раз сыновья.  Но как  удержать слёзы? Идут миром дети… Всё повторяется. Трепещут, трепещут в тревоге материнские сердца. Стучат, стучат колёса в ночи. Пассажиры спят. А в доме на Hochenstaufenstraße  светится окно. Алиса Риве лежит без сна. Мысли её несутся вслед за поездом, который пересёк уже Cредне-русскую возвышенность,  миновал Москву и приближается к Сталинграду.

 

§348 · By · Апрель 15, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта