Сверад  Марек (Канада, Торонто)

             Я сидел на террасе таверны за бокалом красного вина, бессмысленно смотря на разбивающиеся о берег волны Эгейского моря. Капли, сплывая по камням, голубизной отражали лучи заходящего солнца. Доносящиеся из таверны звуки бузуки манили лежащих на пляже немецких студенток. Они встали, не спеша завязывая на бёдрах кружевные платки, вошли в таверну и уселись за столик рядом со мной. Смех девушек привлекал к их загорелым телам вожделённые взгляды одетых в чёрное греческих рыбаков, с лицами глубоко изрытыми ветром и жизнью.

Греческие богини, с улыбкой смотря на землю, открыли свою “Книгу судьбы”. Книгу, которую уже записало время. Время, не имеющее ни конца, ни края. Вечность.

 

Несмотря на то, что под развалинами, падающими как гаснущий фонтан, стоэтажных высотных зданий погибли тысячи и люди начали верить в предсказания Ностердама о конце света — здесь всё дышало спокойствием летнего отдыха — потому как, что же ещё можно делать на острове Миконос в последний вечер сентября, вдобавок,  в стране греческих мифов и действительности? Ничего, только лежать и ожидать своего предназначения.

 

Солистка пела: …Ещё не плачу по тебе. Ещё не время. Свет не погас ещё в твоих глазах… Я — твоим морем, ты — моим дитём

 

Сидящий неподалёку мужчина  допил шампанское. Оплачивая счёт он дал остолбеневшему официанту чаевые, в несколько раз превышающие счёт. Мужчина выходил, я также. В дверях таверны мы столкнулись.

Он посмотрел на меня и сказал по-русски ни то мне, ни то себе:

— Глаза потерял?

— Нет, ещё нет —  ответил я по-русски.

—  O, землякбросил он.

—  Нет. Я из-за Буга.

 Курица не птица, Польша не заграница —  буркнул мужчина.

 

Давно я так не смеялся, слыша эти слова у моря приключений Одиссея. Весёлые, смеющиеся мы вошли на одну из старых уличек Микноса, ежегодно окрашеваемых вместе с тратуаром и стенами домов в ослепительную белизну. Уличка была такой узкой, что гуляя посредине с разведёнными руками я без труда мог дотронуться до стен по её обоим сторонам. А из окна дома, сосед с противоположной стороны, мог чёкнуться с соседкой бокалом вина, заглядывая ей глубоко …, глубоко в глаза.

Усеяннная миллионом звёзд средиземноморская ночь внезапно, как ворон, падала на город, крыльями заслоняя белизну улиц, открывая неведомые полумраки Хадеса. Месяц, спрятанный за колоннами святыни богини времени, стоящий на холме, медленно взошёл на небо. Богиня времени с довольной улыбкой перевернула песочные часы. Время, последние дни чей-то жизни, струйкой начало сплывать на дно смерти.

— Приглашаю в Александрус выпить сибирской водочки и закусить астраханской икоркой — предложил Юра.

Мы уселись за столик на улице, у стены, оплетённой кустарником цветущих красных роз, глазея на утомлённых туристов, передвигающихся сонными шагами от магазина к магазину, от кафе к таверне. Рядом с нами сморщенная как папирус циганка гадала на картах туристам, предсказывая их будущее. Вдали отплывающий от пристани пассажирский корабль блестел в лунном свете, разрезая носом отражённые в море разноцветные портовые огни.

 

После первой рюмки, Юра, кажется только потому, что никогда меня не видел и никогда больше не увидит, рассказал мне о своей запутанной жизни наёмника смерти.

 

 Комната в коммуналке

 

— Когда мне было двадцать три года — начал свой рассказ Юра — я окончил Физкультурный институт. У меня уже было несколько медалей по пятибою, я был спортивной звездой СССР. Могу сказать, что тогда у меня было всё — слава и будущее, жена и комната в коммуналке. Надежда на то, что бабушка — соседка по квартире, вдова конструктора баллистических ракет — вскоре умрёт, а мы получим её комнату и вся квартира будет нашей. Только нашей.

—  До полного счастья тебе наверняка не хватало только денег — ввернул я.

— Откуда ты знаешь? — добавил Юра, продолжая рассказ. — Жена, однако, была нетерпеливой и часто повторяла, что не будет век ждать смерти бабушки, чтобы иметь отдельную квартиру, что ей надоело каждое утро торчать у двери, пока старушка не выйдет из туалета, что с неё хватит общей кухни, ванной, телефона и рассказов бабушки о прекрасном, героическом Сталине.

Мой товарищ по военному спортивному клубу посоветовал: — Ты узбек, кроме того, прекрасно говоришь по-таджикски, такие как ты сегодня нужны партии. Поезжай добровольцем в Афганистан…. Получишь большое денежное пособие, а после двух лет службы — трёхкомнатную квартиру в Москве. Если погибнешь — свинцовый гроб, медаль и звание Героя Советского Союза. Безразлично, как тебе повезёт, как обернётся твоя судьба, на этом не потеряешь.   

До утра мы раздумывали с женой, что же делать. На рассвете она сказала: — Любимый, ты нужен родине, а мне нужна квартира и деньги. Поезжай.

 

“Консерва”

 

— В течение первых шести месяцев я прошёл обучение для отделов специального назначения в Узбекистане. Нас обучали: как взрывать мосты, прыгать с низкой высоты с парашютом и перерезать горло. Как душить, чтобы умирающий не издал ни звука, и вбивать нож в тело. Как выжить в горах, после того, как твой самолёт подстрелили, и как не попасть в плен, пока не подойдёт помощь. Много раз нас будили ночью и сбрасывали с вертолёта в горах, без оружия и продовольствия. Босиком. На нас охотились, выслеживали собаками. Тех, кто был схвачен, вешали за руки и за ноги, нагих на ветвях деревьев, над ними издевались и допрашивали. Не было ни одного, кроме меня, который бы не завис на дереве. Каждый раз мне удавалось бежать. Я, всегда спасался бегством. Обо мне говорили, что удеру даже от смерти.

Командир, в последний день обучения, сказал:

Никогда не сдавайтесь в плен.

— Почему?  —  спросили все в один голос.

У вас ноль шанса выжить и уверенность в том, что ваши головы, набитые на кол, станут у дороги, по которой ездят наши танки. 

 

— На следующий день я летел в Кабул. Когда я увидел эту страну, то понял, что здесь, семьдесят процентов войны идёт в горах, которых нельзя победить, а только тридцать процентов людей, живёт на границе феодализма и эры компьюторов. Они вооружёны самыми современными ручными ракетами и кинжалами музейной ценности, по которым текла кровь, вырезанной под корень, в 1938 году, пятнадцатитысячной английской армии. После неё остался только один, единственный свидетель, врач, чтобы рассказать королеве Англии о том, что видел — о резни её солдат. В XIX веке Афганистан был игрой, “Большой игрой” между Англией и Россией, ставкой в которой была Центральная Азия. Через Афганистан англичане хотели добраться до Центральной Азии. Мы, СССР, в ХХ веке — до тёплых вод Индийского океана. А сегодня, в XXI веке, американцы — до нефти и газа Центральной Азии, бывших советских республик.

— Афганцы знали, где в высоких горах находятся пещеры и вода, у них было время, они часами без движения, с ракетами на плечах поджидали наших самолётов. Пили сырую воду из звериных водопоев, их не брала ни желтуха, ни сибирская язва, ни другие болезни. Непобедимые в своей ненависти они со звериной силой держались за жизнь. У них было больше автоматов Калашникова, чем книг. Оружие, пушки или ракеты они перевозили в горы на ослах и верблюдах, в места, куда не могла  добраться ни одна автомашина. Численное количество армии, технологический перевес и ракеты здесь не имели никакого значения. Не существовала линия фронта, не было в кого стрелять, конкретный противник отсутствовал, а были только спрятанные где-то в пещерах, за скалой или в выкопанной яме на пустыне религиозные фанатики, готовые на смерть, которая приведёт их в рай с гурисами в прозрачном муслиновом одеянии. Для них дьяволом был коммунизм — атеизм.

 

— В Афганистане мне ужасно повезло, я попал в десантники, а не в “консервы”. Эта страна — горы, бесконечные, покрытые снегом вершины, а там, где их нет, выжженная солнцем пустыня. Между крутыми горами как змеи вьются дороги среди ущелий, ложбин и долин. На склонах, касающихся облаков, группы партизанов, состоящие из трёх человек, ожидали нас с бузуками. Внизу, по дорогам, ездили танки непобедимой Красной Армии.

— Через два месяца, после моего приезда, несколько километров от нашей базы муджахеддины, бойцы святой войны, напали на афганскую деревню. Капитан послал на помощь несколько десятков танков. Они не отъехали далеко. Недалеко от нашей базы были уничтожены партизанами. На первый огонь пошли первый и последний танки, затем, партизаны спокойно расправились с остальными. Так должно быть выглядела засада и резня англичан. Когда я прилетел на место, то понял, почему наших танкистов называют “консервы”. Танки выглядели как консервы, которые открыло тупым ножом огромное чудовище. С ужасом мы вытягивали живьём испечённые тела героев Красной Армии.

 

— В лагере мы чувствовали себя, как на необитаемом острове. Острове, без надежды на то, что выживем. Не хватало продовольствия, воды и только наркотики, купленные за оружие от окрестных Афганцев, удерживали нас от безумия. Я знал их язык и выглядел так же, как и они, в связи с этим наш командир посылал меня переодетым на разведку в горы.  Не раз я убегал от смерти. Единственный, безопасный для нас путь передвижения был ночью на вертолёте. Днём  от базы к базе мы передвигались в конвоях, сопровождаемые летящими над нами вертолётами, забрасывающими ракетами и бомбами партизан, терпеливо лежащих в горах и ожидающих нашего каждого движения.

 

Только голова

 

            Юра заказал следующую бутылку водки. Официант прекрасно его знал, так как принёс также белый хлеб, икру и шампанское. Ночь, вслушиваясь в откровения Юры, которого женщина толкнула на путь наёмника смерти, несмотря на огни улиц, начала окружать нас безвозвратным кругом черноты. Граница между двумя мирами… Голос Юры глухо отразился от её виртуальных стен, возвращаясь угасающим эхом.

 

— В Афганистане я был год. Год по дороге к славе, то есть смерти.  Однажды, мы полетели в бой на вертолёте. Наши, в горах, попали в засаду. Мы летели низко над землёй, на высоте нескольких десятков метров.

—  Почему так низко? — спросил я.

— Чтобы нас не было видно издалека. Чем ниже, тем безопаснее, уменьшалась возможность быть сбитым. Мы нашли наших, окружённых на горной поляне. Окрестности мы забросали лавиной снарядов. Со специальным парашютом, который сразу открывается, я прыгнул с высоты 70 метров. Парашют только успел открылся, как в этот момент американская ракета Stinger ударила в вертолёт. Обломки ракеты, части вертолёта, пылающий бензин летели за мной на землю. Я падал с пылающим парашютом в карусель смерти. Перед глазами стояли заплаканные глаза жены, которая говорила: ты нужен родине, а мне …. Как во сне перематывалась лента моей жизни. Не помню, как я очутился на земле. Я пришёл в себя, чуствуя, что меня обливает густая, липкая тёплая жидкость. Жидкость со странным сладким привкусом. Это была кровь. Она лилась ручьём из тела изрешеченного как сито друга, который завис на мне. Я чувствовал, как умирает его сердце, он был щитом, в который вбивались обломки взрывающихся снарядов. Из вертолёта в живых остались только я и телеграфист. Со сломанной рукой он пересылал в базу информацию, что мы ещё живы.

 

— В Афганистане также яростно боролись как за живых, так и мёртвых. И одни, и вторые были для муджахеддинов ценной добычей. Труп можно было выменять на другой труп. Живому повстанцы отпиливали голову и вбивали  на кол, которые устанавливали вдоль дороги или вблизи нашего лагеря. Любой из нас знал, что только живому отпиливают голову и единственное, что от него остаётся, это только голова.

— Бой за нас и за наши трупы длился несколько часов. Однако, наши нас отбили. На самолёте меня отвезли в Ташкент. После нескольких месяцев, проведённых в госпитале, я с орденом вернулся в Москву.

 

— В коммуналке я застал только бабушку. Когда она увидела меня в дверях, сказала: — Хромаешь, но зато живой вернулся. Зачем, к чему и к кому …

— Жены уже не было. За моё афганское денежное пособие она купила себе “классные” шикарные тряпки, в которых понравилась богатому грузину, торговцу цветами с Кавказа. Я сидел в пустой комнате на смятой холодной кровати со сберегательной книжкой с нулевым вкладом в руке. На земле лежал мой свадебный белый галстук со следами красной губной помады. Я поднял его и завязал на шею, смотря в пыльное зеркало. Бабушка принесла чай с вареньем и, смотря на мою разбитую жизнь, отражённую в зеркале, сказала: — Не знаю, серьёзно не знаю, почему мужчины не плачут.

 

— Я получил афганскую пенсию, новую квартиру, без бабушки и книжечку ветерана войны. Благодаря ей я подрабатывал, покупая без очереди дефицитные товары, чтобы продать их по более высокой цене тем, кто был в конце очереди и у кого были деньги, чтобы не стоять.

 

“Чёрный гусь”

 

            — Недолго я побыл героем СССР. Когда при Горбачёве рассыпался Советский Союз, не хватило денег для героев войны в Афганистане. О нас забыли, мы были грязным, нежеланным прошлым. За нами полетела вверх тормашками Югославия. Понадобились наёмники в легион “Чёрных гусей”. Надо было с чего-то жить, вот и поехал я опять стрелять, теперь уже за две тысячи долларов в месяц. Это была паршивая работа. Я лежал в горах, у дорог и стрелял во всё, что двигалось. В ребёнка или женщину, солдата и корову. Сербы, хорваты и мусульманские босняки стреляли друг в друга, как идиоты, согласно принципу “око за око, зуб за зуб”. Это был настоящий сумашедший дом.

 

— Когда я накопил несколько тысяч долларов, вернулся в Рашку (Россию). Однако, денек не хватило надолго, так как я влюбился в рыжеволосую латышку. Через несколько месяцев я был гол и одинок. Любовь ушла от такого как я и вдобавок с бабками. Я продал квартиру, купил визу во Францию. В Париже хотел завербоваться в Иностранный легион, но вместо легиона я попал в наёмники в Анголу.

 

Тихая смерть

 

            — В Анголе меня научили, как выжить в зелёном аду — тропических африканских джунглях. Научили есть змей, которые по вкусу напоминают телятину, отличать съедобные растения от ядовитых, различать те, которые после разрезывания дают несколько ложек воды, выжить на пустыне. Там я научился убивать джиритом, выструганным из чёрного дерева.

— Как это, джиритом? — вмешался я, не вполне понимая.

— Каким образом, спрашиваешь? Когда стреляешь из автомата, слышен выстрел, и поэтому известно, где стоишь. Когда бросишь джирит, пробиваешь человека насквозь, и никто не знает, с какого места ты бросил. Убиваешь тихой смертью. В Афганистане, Югославии было известно с какой стороны приходит конец. Здесь смерть приходила бесшумно.

 

В первом бою мы нашли в джунглях нашего товарища, который пропал в первый день после приезда, хотел увидеть, как выглядит джунгля, он никогда её не видел, а так много о ней читал в институте. Он вошёл в них на минутку и не вернулся,  теперь его нагое тело лежало, брошенное как падаль, на муравейнике, а по нему ползали муравьи. Я смотрел на него, раздумывая, почему он так странно выглядит. Когда мы положили его на носилки, я понял, на его теле не было кожи. Туземцы живьём содрали с него кожу.

 

В Анголе мы всегда ходили на задание вшестером. С собой у нас было только оружие и вода. Продовольствия мы не брали, чем меньше багажа, тем быстрее мы могли продвигаться или спасаться бегством. Входя в зелёный ад, я покрывался гусиной кожей. Продвигаясь мы всё время держали пальцы на курке. Смерть могла прийти в любую минуту. Когда друг падал на землю, пробитый джиритом, мы как сумашедшие стреляли во все стороны. Одни заряжали оружие, другие крутились вокруг себя как карусель, стреляя куда попало. Так мы стреляли в течение нескольких, несколких десятков минут. Всё — листья, цветы, ветки — слетало на землю как сечка. Это был единственный шанс, чтобы уничтожить тех, кого охраняла непроникаемая зелёная стена и … выжить.

 

В джунглях мы подкарауливали тех, кто перебрасывал через границу алмазы и привозил оружие. Я был уверен, что уже никогда не увижу ни Рашки, ни улицы Тверской в Москве. Завтра —  было далёким будущим. Я уже перестал бояться, мне было уже всё равно, умру ли я или останусь в живых. Это было состояния совершенного безразличия ко всему.

Однажды, из-за моего кривого счастья, всё изменилось. У негра, которого я убил в джунглях, я обнаружил мешочек с алмазами. Никто этого не заметил. В лагере я разделил алмазы на две части и вшил в рукава куртки, подмышками. Теперь я чувствовал себя богачом. Однако, богатство приносит с собой страх. Я начал бояться за свою жизнь, а тот кто боится, долго не живёт. Я не мог ни спать, ни есть, молился, чтобы дожить до отпуска.

Наконец, после нескольких месяцев ожидания вся наша шестёрка поехала в трёхнедельный отпуск в Конго. Здесь, уже на аэродроме, командир отобрал наши паспорта. Я получил половину заработанных денег. Другую половину я должен был получить после окончания контракта. О том, чтобы добровольно уйти, не было и речи.. Тех, кто пробовал бежать, после возвращения посылали в самые опасные точки. Я не хотел дожидаться конца контракта и решил бежать.

 

Мне удалось купить паспорт, бывшие в употреблении чемоданы и одежду. Я только боялся лететь с алмазами, чтобы не провалиться на аэродроме и оставил всё в снятом потихоньку номере в отеле. Самолёт в Амстердам отправлялся через несколько дней. Я вернулся в гостиницу, в которой жил с друзьями. Как всегда, так и в эту последнюю ночь перед моим бегством мы развлекались с девушками. Таков был наш стиль — стиль наёмников: мы вместе пили и вместе развлекались. Вместе умирали. На следующий день, утром, когда друзья ещё спали после ночной гулянки, я пошёл в отель за моими чемоданами. Самолёт забрал меня в Европу.

 

***

Юра опять наполнил рюмки российской водкой.  Набрал ложкой чёрную икру из серебряной чарки, стоящей в кусочках льда, собираясь закончить свой рассказ, напоминающий последнюю исповедь.

 

— Алмазы я продал в Амстердаме, сменил фамилию, за 50 000 долларов

купил себе гражданство на одном из островов Тихого океана и виллу на Мальте. На сегодня у меня есть всё, кроме жизни. Я не верю в Бога и никогда не верил, однако, когда я один, молюсь за ещё один восход солнца — за время, время, чтобы плакать.

— Не понимаю. У тебя что, угрызения совести? Ты боишься? — спросил я. — Ты не погиб в Афганистане, сербы не перерезали тебе горло за то, что ты стрелял в детей. Негры не прибили тебя джиритами к баобабу. Так как сказал, ты всегда убегал от смерти и убежишь ещё не один раз. Есть ещё много стран, где нужны наёмники… В Европе, Америке очень мало детей, в их образование вложено слишком много, слишком много матерей голосует, слишком много голосующих смотрит CNN. В нашем богатом мире мы боремся за прибыли, а не за войну, на которой могут погибнуть наши дети. Все предпочитают смотреть, как умирают другие. Война существует для бедных. Такие как ты всегда нужны, сможешь помочь Америке в “Большой игре” на нефть и газ в Центральной Азии. Отомстить за товарищей, которым отпилили головы недавные верные друзья Америки, а теперь их смертельные враги, фанатики, которые сегодня, в культуре капиталистического Запада, видят нового дьявола — атеизм.

— Было бы лучше, чтобы я погиб — мрачно ответил Юра. — В те последние дни, в Африке, я поймал от проститутки СПИД и уже не убегу от смерти. Сегодня я ходячий труп.

 

Я одервенел, чувствуя холод, пронизывающий моё сердце, кончики пальцев потеряли чувство осязания, у чёрной икры был цвет и вкус яда.  Наступила продолжительная тишина…, тишина, которую прервали весёлые, смеющиеся голоса немецких студенток, возвращающихся в гостиницу. Цыганка, тасуя карты, подошла к длинноногой блондинке. — Скажу, что тебя ждёт, избранница Хадеса…  — говоря это она смотрела в её голубые, наполненные жаждой жизни и приключений глаза.  

            Неожиданно Юра наклонился к цыганке, вложил ей в руку пачку долларов, говоря: — Я закончу за тебя твою ворожбу — пригласил девушек выпить шампанское. Заинтригованные девушки охотно приселись к нашему столику, рассеивая вокруг себя запах молодости и разогретого солнцем песка.

— Хадес там, где я — смеясь произнёс Юра и добавил, разливая шампанское: — Веселимся до смерти. Я, избранник Хадеса, плачу за всё.

Девушки со смехом выпили до дна. Запах красных роз ускорял кровообращение, ритм сердца. Голубоглазая блондинка отбросила назад волосы, провокационно заслоняя ладонью глубокое декольте. При этом, её игриво прищуренные глаза смотрели на Юру. Официант с улыбкой поставил на стол несколько бутылок шампанского и чёрную астраханскую икру в серебряной чарке.

 

Цыганка сложила талию карт и, отходя, бросила на землю пачку долларов, сплёвывая при этом за себя. Луна, бледнея, спряталась за последнюю колонну  в святыне времени. Ночь всё теснее окружала нас невидимой границей — жизни и смерти. Греческие богини, смотря на нас со звёздного неба, закрыли Книгу судьбы. Богиня времени с губами, опухшими от грусти, неохотно потянулась за следующими песочными часами. Время, жизнь голубоглазой блондинки отразились в зеркале смерти.

Я встал и незаметно вышел, пересекая границу жизни и смерти. Я возвращался на землю из Хадеса.

Marek Swierad
Apr. 304
606 Avenue Rd
Toronto, ON, M4V 2K9
Canada
Phon: 1 416 487 – 87 – 67
Email: PRIMAL98@MSN.COM
Сверад  Марек Брониславович (Канада, Торонто)

 

 

§298 · By · Апрель 15, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта