Моргулис Михаил (США, Флорида)

 

Евгению Александровичу Евтушенко

 

Мы вернулись с сыном во Флориду. Потягивая тоник на крошечном балкончике, я в который раз думал о нем: «Ты слишком хороший для этой жизни». Эта фраза вызывала во мне какие-то горькие чувства; вздыхая, я смотрел на залив, а видел сына — таким, каким он родился: крошечным, с длинной тоненькой шеей, как бутон на стебельке… Не могу позволить себе роскошь плакать.

Я смотрел на Мексиканский залив. Вдалеке рыжел пустынный йодистый пляж. Я предложил сыну вечером пойти туда.

Вечер наступил почти волшебный. Вода здесь была светло-коричневой — это морская трава, растущая на дне, выделяла йод. Водоросли были мягкими и ласковыми; когда ноги ступали на шевелящийся бархат, вверх неслись пузырьки. Серебряная пена каталась по волнам, взлетали вверх светящиеся рыбины, стояла безмерная тишина. Лишь в тишине доносились рыбьи всплески. Рядом со мной проплыла морская змея; она величаво поворачивала маленькую изящную голову.

А на берегу стояли цапли. Мне показалось, будто одна из них смотрит на нас и улыбается. Осторожно, со смешком, я сказал об этом сыну. Он поглядел и шёпотом ответил: «Да, улыбается. Наверное, мы кажемся ей смешными…»

Луна светила грустной круглой головой. Я начал читать стихотворение моего друга: «Луна, как бледный лик Пьеро, / То улыбается, то плачет, / И ждёт, когда моя судьба, / Как жеребёнок к ней прискачет».

Мальчик сказал: «Жеребёнок — это хорошо…»

«Дай Бог, чтобы моя страна / меня не пнула сапожищем, / дай Бог, чтобы моя жена, / меня любила даже нищим».

Мальчик сказал: «Это же Женя Евтушенко. Самый лучший поэт на свете. У него любовь с жизнью…»

—  Давай запомним этот день… Жизнь мы не можем запомнить, а день можем… На всю оставшуюся жизнь. Кто знает, может быть, умирая, я вспомню именно этот день… Во всяком случае, я постараюсь вспомнить его…

Похожие на каштаны глаза мальчика смотрели на меня с янтарным удивлением и одобрением.  Мне захотелось заплакать и запеть. Или запеть, а потом, заплакать. Или заплакать, как запеть. Одно я знал, что жизнь бесшумно выскользнула из рук и привела меня к краю прощания. Одно я знал, что никогда не смог и уже наверняка не смогу высказать всю ту вещь, которая зовётся любовью, которую я носил с собой, никогда не теряя её, но часто забывая, что она со мной. Одно я знал, что наших слов так мало, что ими почти ничего нельзя передать. Одно я знал, что одиночество и старость, самое несчастное, что существует в жизни.

Он думал о чем-то своём. Мы вернулись на набережную, и присели на лавочку в каком-то бедном деревянном ресторанчике. Мы разговаривали о богатстве, и я сказал: «Ну ладно, всё это у тебя будет, когда ты станешь богатым…». А он посмотрел на меня своими янтарными глазами, — Господи, такими родными, как будто моя душа их родила, — и ответил: «Я никогда не буду богатым, и этих вещей у меня не будет…».

Мне захотелось горько заплакать; вместо этого я стал рассказывать мальчику про кукушек в России: сколько раз  кукушка прокукует, столько мы жить будем… А он смотрит, смотрит… как будто видел не меня сегодняшнего, а маленьким, когда мне было лет семь… Я щебетал, щебетал, чтобы не заплакать… на неразлучников-попугайчиков перешёл… Тогда мальчик вдруг сказал: «Я тебя маленьким представлял, у тебя волосы хвостиком на лоб падали, и на голове шишка была».

— Волосы на лоб хвостиком — это по-русски называлось «чубчик», а шишка — это Ленька-жирный мне отвесил портфелем по голове. Портфель был тяжёлым.

— Наверное, я был бы тогда немного тобой… Но ты спокойный… А я бы Лёньку убил… нет, простил бы… как и ты…

И янтарные глаза его улыбнулись, и я был здорово счастлив от этого, — от того, что глаза улыбнулись…

Вдруг мне показалось, сейчас случится что-то плохое. Я отвернулся в сторону океана – словно воздух стал отравлен. Кружилось небо, защемило сердце.

Мы поднялись из-за стола этого дешёвенького ресторанчика, он дал на чай замурзанному официанту в два раза больше, чем даю обычно я, и мы направились в тенистую уличку, что тянулась от залива.

Я рассказывал ему о Гольфстриме — есть такое тёплое течение. А он камешек перед собой футболит: «Уже не такое оно тёплое течение, уже холоднее стало, как всё в этом мире…».

— Да, стало холоднее. И вот ещё что  выяснилось — жизнь на этой земле всего одна…

— А люди все равно живут муравьиными заботами. Я знал, что всё пройдёт. И эта девочка пройдёт, с крошечным вздёрнутым носом, с узкой косичкой, струящейся из волос. И её пронзительные тонкие пальцы, перебирающие фрукты. И красивые серо-синие глаза — они ведь тоже исчезнут. Жаль, что её не нарисовал художник… Всё пройдёт, и ты это знаешь… Я сочинил стихотворение: «И меня, и тебя, здесь не будет, / Молча, тихо, земля всех забудет…».

Говорю: «Это плохое стихотворение… Я, если даже умру, не забуду тех, кого люблю…».

Он улыбнулся: «Для чего ты мне жизнь дал… Специально или случайно?»

Чуть помедлив, потому что не сразу сообразил, как ответить, я сказал: «Случайно. В венской гостинице, с мамой  на любовь потянуло…».

— Поэтому и у меня всё случайно в жизни выходит… Всё случайно… Любви только нет, ни случайной, ни специальной… А может быть такое, что меня заколдовали?

— Когда ты был маленький, то кричал, что к тебе приходит зелёная тётка и пугает… Мы думали, что это от американских мультиков, где зелёные Бабки-ёшки… но может быть, это правда, что она к тебе приходила….

— И она могла меня заколдовать…

— А почему тебе это кажется?

— Потому что я вижу жизнь глазами этой зелёной тётки…

— А я каким тебе кажусь?

— Ты — другое дело, тебя тётка не касается; она почему-то хорошо к тебе относится и не меняет тебя… А вот ваша собака мне часто кажется зелёной, а хвост у неё как из тумана… Однажды я сказал вашему коту, чтобы он ушёл от вас, — и он ушёл… А кого бы ты сегодня хотел увидеть?

— Тех, кого я хотел бы увидеть, уже нет…

Он посмотрел на меня, как когда-то  —  года три тому назад, когда я сказал, что любви всем не хватает.

И солнце вошло в его янтарные глаза.

— Если я буду жить, то женюсь на скоропослушнице…

— А кто это, сынок?

— Ну, это такие, в платочках, — милые, и быстро делают что-то для Бога… А об одной икона есть…

И тут он как-то так вздохнул и произнёс:

— Сейчас из-за угла вынырнет машина и прыгнет на нас…

Так оно и случилось. Из-за угла вылетела машина с хохочущими подростками, — и прыгнула на нас. Но мальчик успел оттолкнуть меня.

А потом я стоял на коленях, и как зверь вылизывал ранку на его виске. Но его уже почти не было. Он улетал. Я вспомнил, что душа ещё некоторое время держится возле тела, и закричал: «Я тоже, я тоже, я тоже… Я не останусь здесь. Подожди меня…».

И сердце моё разорвалось, и я стал облачком подниматься, пока не остановился рядом с другим, светящимся, облачком. Это был он, мой мальчик. И мы вместе посмотрели на цаплю, что стояла в воде у берега. И она улыбалась сквозь слезы.

 

§276 · By · Апрель 15, 2014 ·


Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта