Рыжкова-Гришина Любовь (Россия, Рязань)

 Творческие искания Н.М. Рубцова, сопряженные с трудностями и драматическими вехами в формировании его поэтического мастерства и ярко отразившиеся в его поисках правды искусства, отношении к миру и людям, любви к родине и природе, осознании своего места в литературе, наиболее близки к народной традиции. Причем, близость эта выразилась даже не в какой-то одной теме, а во всем творчестве, как отражении системного мировоззрения. И прежде всего, она отразилась в его отношении к природе, основанном на опыте и нравственных принципах народа.

Безусловно, народность проявляется не в описании курной избы и лаптей, в спорах об этом с давних пор ломали копья видные мастера слова. Можно вспомнить В.Г.Белинского, который справедливо писал о так называемом квасном патриотизме, который иногда выдают за патриотизм подлинный. Между тем сам критик считал патриотичным называть вещи своими именами и пороки называть именно пороками, а не маскировать их красивыми словесами или упоминанием внешних примет народной жизни.

В этом смысле творчество Н.М.Рубцова – образец подлинной народности, здесь нет этих внешних примет, искусственности и того нарочитого опрощения, которое иногда понимают как народность. Народность – это, прежде всего, величайшая правда как древнейший принцип жизни, альфа и омега эстетики национального самосознания. Все это Н.М.Рубцов понимал, осознавал и нес – в своем творчестве, которую поэтично называют наитием или кровью сердца. В стихах Н.М.Рубцова эта народность словно растворена в каждой строчке, она для него естественна, как продолжение его натуры, связанной с жизнью собственной страны чувствами, мыслями, чаяниями. Прежде всего, она отразилась в его отношении к природе, его философия природы словно основана на древнем опыте, она неоднозначна, даже сложна, несмотря на кажущуюся внешнюю простоту. Именно природа была для него мостом, связывающим его с временем как таковым, с настоящим и прошлым, с той древностью, которая так беспокоила его мятущееся сердце. Это нашло отражение в стихотворениях «Старая дорога», «О московском Кремле» и др.  Он эту древность чуял, хотя иногда не всегда мог объяснить ее, растолковать не только читателю, но даже самому себе и только дивился:  «Сколько было здесь чудес, / На земле святой и древней, / Помнит только темный лес!» («Я люблю судьбу свою…»). Но своим поэтическим предвидением он словно прорывался сквозь века, так в стихотворении «Видения на холме» он напишет: «Взбегу на холм и упаду в траву. / И древностью повеет вдруг из дола! / И вдруг картины грозного раздора / Я в этот миг увижу наяву» [4, с. 68].

В природе он слышал и видел эту величественную древность, и в стихотворении «Сосен шум» словно признавался, хотя и с некоторой грустью: «Пусть завтра будет путь морозен, / Пусть буду, может быть, угрюм, / Я не просплю сказанье сосен, / Старинных сосен долгий шум» [2, с. 284]. Но о том, что он слышал в этом сосновом шуме, какие сказанья эти сосны поведали ему, можно лишь догадываться. Ясно одно – поэт был плотью от плоти родного народа, его живой частицей, его поющей трепетной душой, его проникновенным и вещим голосом, хотя современники (так уж повелось в мире исстари) не могли этого понять и увидеть.

Можно, конечно, найти в стихах Н.М. Рубцова массу примет народного языка, например, просторечных слов: «Эх, ребята, зарыдать хотится» («Эхо прошлого»). Так разговаривает старик в стихотворении «На ночлеге»: «Посмотрел, покурил, послушал / И ответил мне: – Ночевай!» [4, с. 61]. И дальше, когда гость захочет расплатиться за ночлег, спросит его: «Я спрошу его: – Надо сколько?» – старик ответил ему: «Не знаю, сколь» [Там же]. И в этом же стихотворении вновь появится слово из деревенского обихода, вложенное в уста лирического героя: «Ночеваю». Но все эти просторечные слова: хотится, ночевай, сколь и т.д. – лишь внешние приметы народной эстетики, это атрибуты, лежащие на поверхности, хотя они показывают, что Н.М. Рубцов знал народную жизнь, владея и этой, простоватой, на первый взгляд, речью. И все же не эти языковые приметы определяют народность поэзии Н.М. Рубцова, она не только в языке, а во всей его поэзии, естественной, искренней, отражающей метания души.

Поэт без устали твердил, что отчий край для него – ось Земли. Подобный натурфилософский пафос появится у него в стихотворении «Деревенские ночи»: «Все люблю без памяти в деревенском стане я». «Деревенский стан» для него был тем местом, той, без преувеличения скажем, сакральной точкой на Земном шаре, куда после долгих странствий возвращается человек (вариация темы блудного сына). Та же самая мысль высказана и в стихотворении «Долина детства»: «Но моя родимая землица / надо мной удерживает власть. / Память возвращается, как птица, –  / в то гнездо, в котором родилась [2, с. 138]. И далее: «И вокруг долины той любимой, / полной света вечных звезд Руси, / жизнь моя вращается незримо, / как Земля вокруг своей оси!» [Там же]. Вот он – этот стержень, который держит его лирического героя на земле, не дает ему согнуться под тяжестью житейского бремени и упасть. Этот стержень – его родина, малая и большая, и только она для него – надежная основа. Родина – становой хребет и та крепчайшая нить, та вселенская пуповина, которая связывает его с землей, космосом, мирозданием. Поэт очень тонко чувствовал это – где бы он ни находился, в северных ли морях или южных широтах, эта нить давала ему силы и возможность выжить даже тогда, когда от отчаяния приходили страшные мысли, и поэт не знал «чем он кончится – запутавшийся путь». Но нить держала крепко, связывая его с родной природой, крестьянским бытом, сельской жизнью, с его «долиной детства».

К этой мысли он возвращался постоянно, на протяжении всей своей жизни, именно эти строки он повторит – слово в слово – в другом своем стихотворении, которое так и называется «Ось». Обратим внимание, что стихотворение «Долина детства» было написано поэтом в 1962 году, датой написания стихотворения «Ось» указаны 1962-1964 годы. Значит, мысль эта в то время была для него главенствующей, постоянной и даже основополагающей. Но и позднее, в 1965 году в стихотворении «На вокзале» его лирический герой, вспоминая родную деревню, говорит об «избушках и деревьях», «старинном плесе, «пустынных стогах». В стихотворении «Ферапонтово» Н.М. Рубцов вновь восклицал:

 

Неподвижно стояли деревья,

И ромашки белели во мгле,

И казалась мне эта деревня

Чем-то самым святым на земле… [4, с. 57].

 

Малая родина для него ассоциировалась, как видим, прежде всего, с природой, знакомой с детства. Обращает на себя внимание характер лексики, использованной поэтом в пейзажных зарисовках, несомненно, она имеет свои особенности, что можно проследить, обратив внимание на некоторые изобразительно-выразительные средства, используемые Н.М. Рубцовым.

Известно, что образность слова тесно связана с понятиями выразительности, изобразительности, эмоциональности и экспрессивности. Выразительность направлена на удержание внимания читателей, изобразительность способна вызвать некое образно-визуальное представление, под эмоциональностью следует понимать отражение чувства говорящего к объекту речи, под экспрессивностью – «ненейтральность» речи говорящего. Приемов создания образности слова, в результате чего возникает эстетический эффект, в языке достаточно много. Языковые средства, усиливающие действенность высказывания благодаря различным эмоционально-экспрессивным оттенкам, активно используются в языке художественной литературы. Усиление же выразительности достигается различными средствами, но особую стилистическую функцию выполняют тропы, широко используемые для создания более емких художественных образов, для живописного описания, усиления смысловой нагрузки. Среди них наиболее употребительны сравнение, эпитет, метафора и т.д., и читатель тонко чувствует изобразительно-выразительные возможности языка, реагируя на использование их в речи.

Проанализируем эпитеты, использованные Н.М. Рубцовым при описании природы. Складывается определенная картина: перед нами типично упадочническая поэзия, полная настроений меланхолической грусти, темной печали, тяжелого уныния и почти невыносимой тоски. Вода у Н.М. Рубцова холодная, омутная, полынная, бесприютная, мерцающая. Волны – темные, мутные, половодье – зыбкое, болото ледяное. Река – страшная, безжалостная, ледоносная, бурная, поздняя, осенняя, свирепая. И даже берег – морозный, мглистый. Посмотрим далее: ветер – резкий, сильный, яростный, незримый, плачущий, снежный. Земля – нелюдимая, поле – звериное, непросохшее, снег – затаившийся, луг – покинутый, тропа – неровная, ракиты – голые, край – затерянный, серый, простор – тревожный, беспредельный, сказочно-огнистый, мглистый, высь – покинутая, гнетущая, даль – гаснущая,  парк – запущенный, следы – заросшие, лужайка – скудная,  вороны – озябшие, путь – безлюдный, медленный, небеса – дремотные, холодные, беспросветные, угрюмые.

Эпитет угрюмый – один из наиболее употребляемых, угрюмыми поэт называет волны, мол, ночь, птицу, лица, думы, речь. Одно из стихотворений так и называется –  «Угрюмое».

Перед читателем вырисовывается вполне определенная картина, и эта картина не радует, а напротив, удручает своей безысходностью. Внутренний мир лирического героя также не радует, мысли у героя –  слезные, счастье – дикое, скромное, борьба – гибельная, ужас – допотопный, нежность – недолгая, радость – минутная, буранная. Перед нами – картина гибнущего мира, картина мира, готовящегося исчезнуть навек, ведь даже предчувствие у героя – осеннее. И окружающая природа не радует: деревца – худые, кустарник – убогий, осины – тоскливые, ивы – багряные, гаснущие, пасмурные. Ивы, кстати, один из любимых образов поэта. В стихотворении «В горнице» образ ивы несет иную смысловую нагрузку, здесь она – часть лирического пейзажа, на фоне которого разворачивается лирическое действо: «Дремлет на стене моей / Ивы кружевная тень», и здесь ни тоски, ни уныния нет и в помине.

Тяжелые, давящие, гнетущие образы плотно обступают читателя, окружают его, настигают, как топот, который зловещий, или как оводы, которые лютые. И город становится мглистым, и унылыми выглядят строения и пустырь, и дома вокруг стоят потемневшие, и ночь наступает смутная, и звучит напев – тоскующий, порывистый, и даже скрипка под пером поэта становится метельной. И стылой стужей веет от этих мрачных строф, и неслабеющий, знобящий дождик все идет и идет в этих мистически-прекрасных стихах, почти не переставая.

Знобящий – вот еще один из любимых эпитетов Н.М. Рубцова, у него даже причал, на который может быть возложена хоть какая-то человеческая надежда (ведь причал – это место, где зыбь под ногами становится твердью), может быть знобящим. И знобящей становится мгла. И тогда… колокола становятся последними, плеск – глухим, устье – темным. Все беспросветно, все страшно, все гнетуще уныло. Но неужели мир может быть только таким – однотонно мрачным, где идут забытые повозки, и виднеется черное гумно, где даже если гость – то обязательно случайный, а не желанный и долгожданный. Впору задаться вопросом: а как же «ивы кружевная тень», мир, где есть любовь и счастье, где светит ласковое солнце? Неужели ничего этого не находится в стихах Н.М. Рубцова? Находится, однако скажем вначале несколько слов о словарном составе его поэзии, вернее, лишь рубцовских эпитетах, так как в какой-то момент становится до очевидности ясно, что талант Н.М. Рубцова имел трагическую направленность, что нашло отражение, прежде всего, в лирике натурфилософского плана. Природа дл него стала тем фоном, на котором ярче всего вырисовался характер его лирического героя.

Вместе с этим у поэта присутствовали и иные настроения, так в стихотворении 1967 года «Ночь на родине» поэт признавался: «И всей душой, которую не жаль / Всю потопить в таинственном и милом, / Овладевает светлая печаль, / Как лунный свет овладевает миром…» [1, с. 66]. Здесь, как видим, его печаль по-пушкински светла, но речь идет о доминирующем начале в его творчестве, и оно было далеко от мажорного звучания. Темная печаль посещала поэта все чаще, и пугающие мысли овладевали его душой все крепче. В том же 1967 году в стихотворении «Тост» у него вырвались строки: «Я снова стакан подниму! / И снова тебя поцелую, / И снова отправлюсь во тьму…» [2, с. 277]. К великому сожалению, путь во тьму – это вектор развития души, трагическая направленность его таланта, пусть хотя бы свойственная определенному периоду его творчества. Можно даже сказать, что порою мятежный рубцовская лира в чем-то становится похожа на демоническую лиру гения М.Ю. Лермонтова. Поэт, понимая гибельность избранного пути, разрушительность подобных настроений, продолжал в них упорствовать и настойчиво утверждал: «И вновь будет дождичек литься… / Пусть все это длится и длится…» [Там же]. Создается впечатление, что поэт сознательно шел к своей гибели и словно подгонял свою жизнь под некие страшные рамки, загоняя себя в них. Но было в его жизни и нечто другое – светлое, радостное, сияющее, то, что называется счастьем.

Известно, что когда тщательно анализируются стихи (буквально – препарируются), рушится их привлекательная прелесть, исчезает таинство, которое, собственно, и делает поэзию поэзией. Словно на глазах растворяется тонкое поэтическое кружево, непонятно из чего сотканное, но зато приходит понимание некоторых секретов и тонкостей создания стихов, и оказывается, что поэтическое слово – вполне материальная и осязаемая вещь. Несмотря на это, до конца понять, из чего складывается волшебство строки, видимо, не удастся никогда. Можно проанализировать все эпитеты, сравнения, метафоры, метонимии, синекдохи, можно рассмотреть под лупой весь словарный состав языка, изучить художественные особенности стиля, и все-таки не понять, почему привлекают простые, на первый взгляд строки. Значит, в стихах есть то, что в древности называли необъяснимым таинством. Речь поэта превращается в это таинство, она – как от сердца идущая молитва, как родниковой чистоты старинный заговор, как рокочущее волхвование вещего бояна. Сложно объяснить, например, в чем красота следующих строк из стихотворения «Песня», где изображена, казалось бы, простая пейзажная картина: «Отцветет да поспеет / На болоте морошка, –  / Вот и кончилось лето, мой друг! / И опять он мелькнет, / Листопад за окошком, / Тучи темные вьются вокруг» [1, с. 107]. Или следующих: «Ветер всхлипывал, словно дитя, / За углом потемневшего дома. / На широком дворе, шелестя, / По земле разлетелась солома» [1, с. 106]. Поэт и сам порой удивлялся таинству мира:

 

И откуда берется такое,

Что на ветках мерцает роса,

И над родиной, полной покоя,

Так светлы по ночам небеса! [2, с. 417].

 

Стихотворение, откуда взяты эти строки, так и называется – «Тайна». Значит, тайна в стихах все же есть, и это следует признать даже тем исследователям, которые пытаются поверить алгеброй гармонию. Однако все сказанное в полной мере относится только к талантливой поэзии. В этом случае любые эпитеты кажутся и уместными, и единственно возможными, и не страшат никакие «знобящие» дожди.

Уже говорилось, что осью Земли для поэта была его малая родина, любовь к которой находила выражение в пейзажной лирике. Обратим внимание, как при этом менялся характер его лирики и словарный состав языка, даже «знобящие» эпитеты отступали, уступая место иным, словно по мановению невидимой волшебной палочки. Вслушаемся: «Любовь к тебе, изба в лазурном поле…» («Привет, Россия…»). И даже если эпитеты прежние (связь – мучительная, осень – долгая, даль – холодная), но иной становится интонация, как в стихотворении «Посвящение другу»:

 

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли,

С деревцом у сырой коновязи,

С журавлями в холодной дали… [2, с. 303].

 

Это происходит оттого, что поэту здесь все – родное и близкое, все ему здесь по душе, в чем он и признается: «Остановись, дороженька моя! / Все по душе мне – сельская каморка, / Осенний бор, Гуляевская горка… («Гуляевская горка»). Этот пейзаж ему знаком с детства, он стал фоном, на котором проходила его жизнь, он сам стал частью его жизни. Поэт, всеми фибрами души осязая красоту родной земли, тревожится за эту красоту, призывает ее беречь и бережет сам, убежденный в ее незыблемости. Он писал в стихотворении «Душа хранит»: «О Русь – великий звездочет! / Как звезд не видно с высоты, / Так век неслышно протечет, / Не тронув этой красоты» [1, с. 17]. Таким образом, когда поэт ведет речь о родине, селе, русском пейзаже, лирическая окраска приобретает оттенки искреннего дружелюбия, радушия, любви. Посмотрим более внимательно на эти эпитеты: окрестность – родимая, трава – молочная, леса – росистые, даже вырубки в этих лесах – светлые. Степь у поэта – цветущая, поле – лазурное, луг – многоцветный, бор – серебряно-янтарный, роща – золотая. Красота на его родине – неизменная, счастье – весеннее, оконце – чистое, самовар – певучий. Здесь растут светлые русские деревья, и даже рай у него – сенокосный.

Так природа становится для поэта источником подлинной радости, когда речь идет о родном доме. Только соприкасаясь с природой, домом, душа его могла быть счастливой. Он так и писал: «А ну поближе-ка иди к сосне! / Ах, сколько  рыжиков! / Ну, как во сне… / Я счастлив, родина, – / Грибов не счесть. / Но есть смородина,  малина есть («В лесу»). И еще: «Взглянул на кустик – истину постиг… («Взглянул на кустик…»). Это и есть натурфилософия Н.М. Рубцова, его глубинное понимание мира, когда древняя истина открывается человеку, словно цветок. Но открывается она ему не в суетном городе, не в толпе снующих людей, не в бестолковой круговерти, кажущейся значимой, а на природе. И мир, до этого неприветливый, сразу же становится дружелюбным, более того, теперь он – лучистый, воздушный, солнечный, цветистый. Свет – небесный, покой – поднебесный, радостный, даже человек – богоподобный. Счастье становится естественным состоянием лирического героя, поэт вкладывает в его уста замечательное признание: «Доволен я буквально всем! / На животе лежу и ем / Бруснику, спелую бруснику!». Но это состояние – довольства и беспечной радости – от ощущения собственной нераздельности с природой, от чувства переполняющей душу любви. В этом же стихотворении, которое названо по первой строчке «Доволен я буквально всем!» читаем:

 

Я так люблю осенний лес,

Над ним – сияние небес,

Что я хотел бы превратиться

Или в багряный тихий лист,

Иль в дождевой веселый свист,

Но, превратившись, возродиться… [1, с. 119].

 

Как видим, даже дождик, до этого неслабеющий и знобящий, почему-то вдруг превращается в веселый свист. Да, в родном краю его лирический герой доволен «буквально всем», потому что здесь – его обитель, место приложения сил, точка опоры, а вот за его пределами – иное. Там мир неприветлив и опасен, холоден и равнодушен к человеку. И хотя поэт признавался, например, в стихотворении «Песня», что тоже желал бы вырваться за пределы привычного мира («Ах, я тоже желаю на просторы вселенной! Ах, я тоже на небо хочу!»), но понимал, что «в краю незнакомом / Будет грусть неизменной / По родному в окошке лучу!». И чувствуя «самую кровную связь» с «каждой избою и тучею» и с этим родным в окошке лучом, поэт делал вывод, прозвучавший в стихотворении «Зеленые цветы»: «Все улеглось! Одно осталось ясно – / Что мир устроен грозно и прекрасно, / Что легче там, где поле и цветы…» [4, с. 47].

«Вместе с тем Русь предстает в стихах поэта, хотя и знакомой, родной и бесконечно близкой, она одновременно – некий таинственный исполин, где прошлое загадочно, настоящее тревожно, будущее – в туманной дымке. В стихотворении «Я буду скакать по холмам задремавших времен» поэт выдал свое опасение за будущее своей горячо любимой России, только высказал как-то странно, словно и сам до конца не понимал ее назначение и роль в мировой истории: «Боюсь, что над нами не будет таинственной силы…». О какой силе говорил поэт, и почему называл ее таинственной? Он как будто о чем-то догадывался, смутно предощущал, но до конца понять и объяснить самому себе смысл и предназначение России на мировом горизонте он не мог. Но своей проницательной душой он чуял эту силу, обозначая ее величественным и прекрасно-непостижимым словом Бог. И потому его натурфилософский пафос звучит почти как молитва или заклинание: «Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы / Старинной короной своих восходящих лучей!», и стих его становился длинным, певучим, протяжным» [3, с. 19 – 20 ]. Н.М. Рубцову действительно не нужно было заботиться о том, чтобы голос его звучал как можно более «народнее», его речь была искренней и естественной, как сама природа, которую он очень любил, ценил и видел в ней нечто мистическое. Он-то хорошо понимал ее древнюю и непостижимую суть: «От всех чудес всемирного потопа / Досталось нам безбрежное болото, / На сотни верст усыпанное клюквой, / Овеянное сказками и былью…» («Осенние этюды»). И эти древние сказки и старинные были – именно от тех времен – времен всемирного потопа, отголосками слышатся в его поэзии. Порою поэт и сам дивился их древности и непостижимости, их сокрытому значению: «А вот болотина. / Звериный лес. / И снова узкие дороги скрещены, – / О эти русские / Распутья вещие!» («В лесу»). И на этих вещих распутьях Руси, как бы ни трудны они были, поэт чувствовал себя не гостем, а хозяином, их «смиренный и родной вид» был полон для него великого смысла.

Его стихи о природе – это признание человека, трогательно привязанного к родному краю и одновременно – космически-широкой и общечеловеческой души, по меткому слову В.Г. Белинского, «философствующего духа», называвшего Русь «великим звездочетом» и самого бывшего таким же звездочетом, поскольку он вмещал в свою душу все сразу – и любовь к родным ромашкам и тягу к вселенским просторам, и понимание величия прошлого своей Родины и устремленность в грядущее.

Н.М. Рубцов – одновременно национальный русский поэт и поэт космического мышления, не случайно один из основных в его творчестве образ звезды – символ устремленности к божественному, прорыв в бесконечность, его «звезда полей» – знак космизма его личного творчества и всего человечества.

Натурфилософия Н.М. Рубцова сложна, хотя на первый взгляд может показаться, что его отношение к природе не содержит ничего, кроме восхищения ее красотой. Но при всей красоте, буквально разлитой в поэзии Н.М. Рубцова, есть в его стихах, как ни странно, и зловещие нотки, трагические, провидчески-гибельные и мистические. В стихотворении «Во время грозы» лирический герой, глядя на разбушевавшуюся стихию, неожиданно восклицает: «Молчал, задумавшись, и я, / Привычным взглядом созерцая / Зловещий праздник бытия, / Смятенный вид родного края» [2, с. 291]. Что значат в устах поэта, призванного нести в мир красоту и гармонию, эта радость при виде разбушевавшейся стихии, ведь не разрушение  – его суть и назначение. Отчего радуется он этому гневу небес и даже называет его праздником? Многое объясняет последняя строфа стихотворения: «И все раскалывалась высь, / Плач раздавался колыбельный, / И стрелы молний все неслись / В простор тревожный, беспредельный… [2, с. 292]. Возможно, в этом «колыбельном плаче» – объяснение трагизма рубцовской музы, ведь само словосочетание звучит по меньшей мере тревожно, поскольку при слове «колыбельный» возникает устойчивый ассоциативный ряд, имеющий явно положительный оттенок. Колыбельная песня – это ласка и тепло, уют и защищенность, родной дом и материнская нежность. Но колыбельный плач – за гранью этого мира, это уже некая дисгармония, какое-то нарушение всемирного устройства, сиротство, что объяснимо обстоятельствами личной жизни поэта, ведь он с раннего детства был лишен домашнего тепла и внимания, поскольку отец с первых дней войны ушел на фронт, а мать вскоре умерла. Значит, этот «колыбельный плач» – из мира детдомовского детства, по крайней мере, именно из этого мира проистекает трагизм и незащищенная ранимость души поэта, отпечатком легшая на все его творчество.

Этот же трагизм явственно слышится в коротком стихотворении «На озере», которое следует проанализировать более подробно. Поначалу ничто не смущает душу лирического героя, и в стихотворении слышатся умиротворяющие нотки: «Светлый покой  / Опустился с небес / И посетил мою душу! / Светлый покой, / Простираясь окрест, / Воды объемлет и сушу…» [1, с. 122]. Казалось бы, простая пейзажная картина, но дальше слышится то, что можно назвать надрывом, болью, криком, отчаянием, тем самым «колыбельным плачем», только на этот раз трагическое воображение поэта рисует образы белых лебедей, на фоне которых лирический герой чувствует себя черным лебедем. Оттого и возникает эта щемящая, надсадная нота – нота плача, всхлипа, горестного восклицания: «О этот светлый / Покой-чародей! / Очарованием смелым / Сделай меж белых / Своих лебедей / Черного лебедя – белым!» [1, с. 122]. Значит, поэт тяжело переживал свою бесприютность и сиротство и ощущал себя именно таким – черным лебедем в окружении белых, страстно мечтая стать таким же, как и они – белым лебедем. Это вселяет надежду, что печаль поэта все-таки не могла быть постоянной, что не всегда он радовался «зловещему празднику бытия».

Тем не менее в стихотворении «Расплата» последняя строфа звучит не просто трагически, она как вектор дальнейшего пути, вернее, его окончания: «И опять по дороге лесной, / Там, где свадьбы, бывало, летели, / Неприкаянный, мрачный, ночной, / Я тревожно уйду по метели» [4, с. 57]. Н.М. Рубцов, как известно, «ушел по метели», но жизнь поэта продолжается в его стихах, и вместе с тем нечто необъяснимое в них присутствует. За год до смерти он произнес фразу: «Есть пора осеннего распада…». Что имел в виду поэт, о каком распаде вел речь? Думается, что тема осени в данном случае была лишь поводом.

Но несмотря на все перипетии его судьбы, все крайности его мироощущения, поэт Н.М. Рубцов, прикасаясь к тайнам природы и бытия, а то и заглядывая в глухую и гулкую бездну, взлетел над ней. Он был одним из тех, кто сумел это сделать. И потому он весь – тайна, ведь он сумел подняться в своем духовном становлении до понимания природных истин. Его понимание мира – это словно незамутненный взгляд первочеловека, ведь поэт, порою сам того не осознавая, прикасался в своем творчестве к некой первоматерии, субстрату мировой культуры, ставшей основой всех человеческих цивилизаций. И где-то там, у истоков, у самих основ бытия, он черпал свои образы, свои великолепные видения, которые потом проявлялись в его лирике.

Литература

  1. Рубцов Н.М. Стихотворения. – М.: Дет. лит., 1978. – 192 с.
  2. Рубцов Н.С. Стихотворения. – М.: Эксмо, 2009. – 480 с. – (Всемирная библиотека поэзии).
  3. Рыжкова-Гришина Л.В. Николай Рубцов: анализ творчества. «Чёрный лебедь» и «солнечный царь», или Трагический путь исканий поэта Николая Михайловича Рубцова. – Рязань: РИБиУ, 2011. – 24 с.
  4. Страницы современной лирики: Сборник стихотворений современных поэтов / Сост. В. Кожинов. Изд. 2-е, испр. и доп. – М.: Дет. лит., 1983. – 254 с.

 

Рыжкова-Гришина Любовь Владимировна
Россия, г. Рязань
E-mail: rapsod@list.ru
Об авторе: поэт, прозаик, член Союза писателей России, филолог, кандидат педагогических наук, автор 400 публикаций, из них 30 книги и монографии, лауреат международных и всероссийских научных и литературных конкурсов.
§234 · By · Апрель 15, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта