Мария Абрамовна Плис

   Осенью 1946 г.  я пошла в восьмой   класс 150-й средней женской школы Калининского района Ленинграда. Школа – типовое здание по проектам 30-х годов, приспособленное на случай необходимости превратиться в госпиталь, который здесь и находился с 1941 по 1945 годы. Восьмойкласс – старший, через два года десятый класс будет первым выпускным. Нас 26 девочек. Вера Ершова, Тоня Смирнова и я из одного дома, с нами дружит Лида Кукушкина, живущая в доме рядом. Мы сидим на двух последних партах в колонке у окна, и нас называют «галогены», по химической группе, в которую входят фтор, хлор, бром и йод (пожалуй, это то немногое, что я помню из химии). Каждый август на учительских конференциях подводятся итоги прошедшего года, где в критерии оценки работы школы главное – количество выпускников, поступивших в вузы. В будущем из нас 26 только одна девочка пошла в техникум, остальные в институты. Причем шестеро − на юрфак университета (потом Валя Борзова станет судьей, Лида Кукушкина, Майя Яковлева и Валя Козлова – юристами, Вера Ершова реализует себя в области патентной службы, а Женя Чаплинская – нотариусом). Университет окончит Вера Афанасьева (журналист), Тоня Смирнова и Рита Тихонова (биологи), Наташа Ашкова (математик, астроном), Люся Белозерова, Галя Калинина, Люся Коровкина, Вера Соловьева, Галя Михайлова, Зина Кубонина и еще пять человек – инженеры, остальные педагоги и я – экономист. Это было редкостное соединение умных, талантливых, дружественных одноклассниц. Как доказательство – спустя более 60-ти лет, хотя, как не прискорбно, наши ряды редеют, но когда я бываю в Питере, мы собираемся и вспоминаем, вспоминаем…

И я выполняю просьбу наших девочек подробно рассказать о нашем преподавателе истории, классном руководителе и директоре школы Людмиле Владимировне Линко. Судьба ее удивительна и трагична, как Время, в котором она жила. Ее отец из дворян, наследник многолетней культуры, был крупным сахарозаводчиком на Украине. Он дал прекрасное образование и воспитание детям. Сын в канун Первой мировой войны учился в Карловом университете в Праге, дочь, Людмила, родившаяся в 1901 году, к 1917 году окончила с золотой медалью классическую гимназию в Киеве, где жила семья. Конечно, иностранные языки, музыка, литература, искусство, театр, неоднократные путешествия по Европе. А тут грянула революция… Отец и сын оказались в Чехии. Потом след их затеряется. Дочь с мамой − в Киеве. Из огромной квартиры в собственном доме на Крещатике в пользовании остались две комнаты. Страшные послереволюционные годы… В Киеве сменяли друг друга немцы, Директория, Петлюра, белые, красные, зеленые. Мы помним «Дни Турбиных» Булгакова. Барышня Линко обучилась стучать на пишущей машинке, какое-то время служила машинисткой у Петлюры – надо было выжить. Когда установилась советская власть, ей дворянской дочери двери в высшее учебное заведение захлопнулись. И тут его Величество Случай – знакомство с профессором Петроградского университета, известным египтологом, одним из основателей отдела Египта в Эрмитаже Данцигом. Он старше ее лет на двадцать. Сказать, что барышня была мила или красива – затруднительно, я видела ее девичью фотографию. В годы, когда мы повстречались, это  высокая, сухощавая женщина с тонким, продолговатым лицом, нос с горбинкой, строго на пробор причесаны с проседью волосы, сзади в пучок, глубоко посаженные серые проницательные глаза за стеклами очков. В движениях и жестах сквозила какая-то изысканность. Одевалась она всегда в строгий английский костюм, мужская сорочка и мужской галстук. С юности, я думаю, она была человеком, о котором говорят:  «Ума палата». Наверняка, это и привлекло профессора, и стала она его женой, переехала в Петроград, поступила в университет на восточный факультет, к языкам европейским прибавились арабский с разными диалектами и персидский (фарси). Окончила она и второй факультет – исторический. Затем много лет работала в Эрмитаже, а в годы войны в блокадном Ленинграде стала преподавать в школе историю. Тогда же вступила и в партию.

Ее уроки истории далеко выходили за рамки школьной программы. Хорошо помню уроки по французской революции. Она так методически строила урок – излагала материал, привлекая серьезную литературу, вызывая у нас интерес к ней. Мы читали Тарле, Манфреда, Нечкину. Она побуждала нас вдумчиво читать, иметь и высказывать свое мнение. Это при догматической советской педагогике! Она учила нас работать с книжными текстами, составлять конспекты. Удивительно художественно и зримо преподносила нам Мирабо, Сен-Жюста, Марата, Робеспьера, высоту и падение действующих лиц Революции.

Людмила Владимировна была старшим методистом РОНО (районный отдел народного образования) Калининского района. В 1948 году она в составе делегации советских женщин была в Париже на Международном конгрессе «Женщины за мир против войны», который проходил под председательством известной общественной деятельницы Эженни Коттон. По возвращении Людмила Владимировна рассказывала о Париже, о Лувре, о Версале. Тут же от себя: «Там ничего не разрушено. А у нас такой след от войны. А Эрмитаж по экспозициям впечатляет больше Лувра. А когда восстановят Петергоф – он, как и задумано Петром, превзойдет Версаль». Ее поразила французская молодежь, очень шумная, без былой культурной ауры, а еще бесцеремонно обнимаются и целуются на эскалаторах в метро, полностью позабыты приличия. (Не могла она представить какие будут нравы у сегодняшней нашей молодежи).

На  открытых уроках Людмилы Владимировны всегда присутствовали не только ленинградские учителя, но приезжали и из других городов. До сих пор мне помнится ее голос, несколько пониженного регистра, речь спокойная, с тонкими модуляциями. Она готовила нас к обучению в вузах. У нее были повышенные требования к подбору педагогов. Ею создан удивительный коллектив интеллигентных, широко образанных, прекрасных профессионалов, ее сподвижников.

В восьмом и девятом классах литературу нам преподавала Ольга Алексеевна Механошина, довольно пожилая дама с дореволюционным стажем. Мне помнится, что она служила в знаменитой гимназии Шаффе. Во всем ее облике − благородство и прекрасная старопетербургская речь. Она искусно, мастерски давала блестящие характеристики литературным героям, без штампованных образов городских тем сочинений (как например: Образ Печорина – лишнего человека и т. п.). Ее уроки −  каждый раз объяснение в любви Пушкину, Лермонтову, Баратынскому, Тютчеву (двое последних вне программы), и мы влюблялись в русскую литературу на всю жизнь. Тогда практиковалось внеклассное чтение, где мы читали, например, роман «Андрей Кожухов», известного народника Степан-Кравчинского, прекрасного беллетриста. И сейчас одна из моих любимейших книг Герцен «Былое и думы» − низкий поклон памяти Ольги Алексеевны! Она воспитывала вкус к чтению. Не было тогда отвлекающего телевидения, не говоря уже об интернете. Мы воспринимали красоту живого слова книги.

В десятом классе ее сменила Нина Николаевна Трубникова. Людмила Владимировна возлагала на нее надежды. В программе − советская литература, а это молодая, с университетским образованием учительница. Она помогла ей с жильем – поселила вместе с девятилетней дочкой в пришкольном флигеле и стала трогательно опекать эту девочку. Даже не верилось, что Людмила Владимировна, не имеющая своих детей и по натуре суховатая, может быть так нежно ласкова, одаривая книгами, покупала платьица, сладости.

Ну, а новый литератор после Ольги Алексеевны с ее прекрасным языком, глубинным знанием литературы, оказалось, больше всего интересуется пикантными подробностями жизни писателей, так она, очевидно, хотела нас приблизить к себе. Особенно это касалось Маяковского, Тургенева, А.Толстого. Причем, если на уроке присутствовала директор школы, а она частенько посещала уроки молодого учителя, то Нина Николаевна сразу переходила на серьезное изложение материала, порой явно по памяти, часто сбиваясь. Видеть и слушать это, по крайней мере, мне было неприятно. Я знаю, что Людмила Владимировна передавала ей много значимой литературы, что-то профессионально подсказывала.

Сестра Нины Николаевны была актрисой театра Акимова, и сестры много проводили времени вместе в свободной актерской среде (о чем она нам подробно рассказывала), дочка часто оставалась одна. Людмилу Владимировну это удивляло, возмущало, при всей ее сдержанности, эмоций не проявляющей. Пришло разочарование. И этому я была свидетелем. Должна в своем повествовании забежать вперед. По окончании школы сдала хорошо вступительные экзамены на только что открытый в университете экономический факультет (четыре пятерки и одна четверка), при отсутствии практически конкурса. После экзаменов меня пригласили в мандатную комиссию и без объяснений предложили досдать два предмета физику и химию и поступить на химический факультет. Я была обескуражена. Химия − совершенно не мой предмет. В таком случае мне предложили забрать документы, что я и сделала. Но я же была комсомолкой, активной комсомолкой и пошла за справедливостью в райком комсомола. Первый секретарь Ким Иванов (по имени можно судить о его семье – КИМ – Коммунистический интернационал молодежи), удивился и сам поехал в университет (были тогда идеалисты даже в системе). Уж что он там говорил, наверное, что я дочь фронтовика, члена партии ленинского призыва, что я настоящая комсомолка, летом работала пионервожатой в пионерлагере и т.п. В результате ему сказали: «Да, да, сейчас принесут ее документы, и мы посмотрим.  К сожалению, документы она забрала, поторопилась. И мы ничего уже изменить не можем». И это мне, сдержанно возмущаясь, поведал Ким. Тогда я и поступила на вечернее отделение Финансово-экономического института (сейчас это Финансовая академия имени Вознесенского, видного советского экономиста, расстрелянного в 1949 г. по так называемому Ленинградскому делу). Учеба в вечернем институте предполагала обязательную работу, и я пошла в свою школу старшей пионервожатой, потому и знаю всю эту историю с Ниной Николаевной.

Возвращаюсь к школьным годам. Математику преподавала Зинаида Петровна Иванова. Маленькая, седенькая, в очках с большими диоптриями. В предмет свой влюблена. Доказывала теоремы вдохновенно. Я не любила математику, предполагая, что бином Ньютона по жизни не пригодится. Но занималась добросовестно, не хотелось огорчать Зинаиду Петровну, имела твердую четверку.

В девятом классе пришел демобилизованный фронтовик Анатолий Михайлович Алипов – преподаватель физики. Он был инициатором создания специализированных кабинетов по физике, химии, биологии, в чем помогали шефы – крупное промышленное предприятие завод «Станколит». Приобрели множество приборов, различного оборудования, реактивов и т.п. Так что законы физики и химии доказывали не словесно, а на опытах. Анатолий Михайлович увлек нас, девочек, самим смонтировать электрофицированную карту, выделив районы «Великих строек коммунизма». Впервые мы вязали монтажные жгуты, паяли различные электроэлементы. Потом к нам, как на экскурсию, приходили ученики разных школ смотреть эту чудо-карту.

Немецкий язык преподавала Берта Карловна Гросс, немка. Как это она не попала под депортацию немцев в 41-м году, не знаю. Знаю, что муж ее был сотрудником Эрмитажа. Блокадную зиму 1941-1942 гг. Людмила Владимировна с мужем и мамой вместе с семьей Берты Карловны пережили в подвалах Зимнего Дворца, где директор Эрмитажа академик Иосиф Абгарович Орбели организовал общежитие для своих сотрудников. Эта эпопея описана в книге «Подвиг Эрмитажа», авторы С.Варшавский и Б.Рест. Предполагаю, что эта блокадная дружба и привела Берту Карловну к нам в школу. С первого урока и до последнего она ни слова не говорила с нами по-русски. Мы возмущались, жаловались директору школы, долго не осознавая, каким богатством она нас одаривает. Мы ходили смотреть трофейные фильмы. Она приносила патефонные пластинки, и мы слушали поэзию Гете и Шиллера, звучали песни Эрнста Буша. На вступительных экзаменах в вузы большинство из нас по немецкому получили пятерки. Потом в институте с пресловутыми сдачами тысячных знаков многое растерялось.

Биологию преподавала Вера Савельевна Бречко, она завуч школы. Очень хорошо помню ее растерянность, когда опубликовали материалы и постановления сессии Всесоюзной сельскохозяйственной академии. Перед этим она на уроке подвергала критике взгляды академика Лысенко. Помню, уже когда я работала в школе вожатой и очень к ней привязалась, она однажды доверительно сказала, что очень боялась, что кто-нибудь из учеников нашего класса донесет куда надо об этих ее высказываниях. Но мы же были воспитанницами Людмилы Владимировны, где порядочность считалась важнейшим человеческим качеством.

Секретарем школы работала Ольга Саввишна Колтунова. Культурнейшая, интеллигентнейшая старая петербурженка, в молодости −  актриса в театре у Е.Грановской. У нее были какие-то жизненные катастрофы, о чем она никогда не упоминала, только раз проговорилась, что ее к жизни вернула Людмила Владимировна. Она вела у нас драмкружок и поставила спектакль «Алые паруса» по А.Грину. Не думаю, что в других школах могла прийти такая мысль − поставить такой возвышенно-романтический, без героики и пафоса, спектакль.

Соседняя с нами − мужская школа № 139, где директорствовал Г.И.Соминский. Умные директора, он и Людмила Владимировна, наверное, осознавали, что эксперимент наркома образования Потемкина о раздельном обучении мальчиков и девочек не совершенен и поэтому всячески содействовали нашему сближению. Устраивали совместные тематические вечера, завершающиеся танцами. Вместе ходили на интересные театральные спектакли. Помню, на «Ромео и Джульету» в Ленинградском ТЮЗ’е, первом в мире театре юного зрителя, созданного в 20-е годы выдающимся режиссером А.Брянцевым. В «Ромео» играли юные Нина Мамаева и В.Сошальский. Между девочками и мальчишками возникали кружки друзей. Так я помню Юру Сакулина, Давида Александровича, Юру Нехорошева, Толю Чеповецкого и Юру Любавского. Знаю, что Вера Ершова до сих пор в дружеской переписке с Толей Чеповецким, живущим в Израиле. А Юра Нехорошев, капитан первогоранга в отставке, – главный «евтушенковед», о нем с любовью и признательностью пишет Е.Евтушенко.

Совместно наши школы поставили спектакль по «Молодой гвардии» Фадеева. Запомнились Дуся Колотвина и Вера Ершова в ролях Любки Шевцовой и Ульяны Громовой. Я очень близко сдружилась с Лидой Кукушкиной и вот на какой почве. Как-то она зашла к нам домой, и я в присутствии моего папы назвала ее Лидия Антоновна, то, что она Кукушкина папа, знал, и тут Антоновна. И оказалось, что наши отцы вместе воевали, и мой отец, старший лейтенант А.Должанский, подписывал скорбный документ – похоронное извещение семье красноармейца Антона Кукушкина, погибшего на Пулковских высотах под Ленингпадом, где 30 декабря 1941 г. был тяжело ранен и мой отец. У меня, у Тони Смирновой и Веры Ершовой были живы отцы (у Веры воспитавший ее отчим), а Лидина мама осталась вдовой с двумя девочками. Она работала машинистом паровозика на заводе «Красный выборжец». Поднимала дочерей. До сих пор Лида, Вера и я остались близкими подругами, свидетелями всех наших жизненных перипетий, а нам уже за 80 лет… И до сих пор мы «девочки» друг для друга, как и многие наши одноклассницы. К сожалению, наши ряды поредели. Не стало Майи Яковлевой, Зины Кубониной, Веры Афанасьевой, Ники Зинковой, Светы Мацкевич, Риты Тихоновой, Веры Эйдукевич…

Ну, а тогда в 1949 году двадцать четыре выпускницы нашей школы поступили в  вузы, а я одна (кстати, единственная еврейка в классе) учусь на вечернем факультете и работаю старшей пионервожатой в школе, летом − в пионерлагерях. Я как бы стала продолжателем дела моего папы, Абрама Давидовича Должанского, который с 1922 г. стоял у истоков пионерского движения в Петрограде-Ленинграде, тогда после гражданской войны это очень, очень значимое деяние. Сколько было беспризорников, и папа мой в 1921 создал один из первых в городе детских домов (см. об этом в моей книге «В поисках Незнакомки»). А сколько детей было предоставлено тлетворному влиянию улицы! И тогда на помощь пришла заводская комсомолия. Каждый завод или  фабрика имели подшефные пионерские отряды при школе или домохозяйствах. Детей вовлекали в интересные дела – походы, экскурсии, игры. Важен был внешний антураж: форма – белые блузы, алые галстуки, горн, барабан, песня «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих». И идет отряд по улицам города. «Четче шаг! Выше знамя! Кто шагает правой, левой, левой!» А еще летние пионерские лагеря. Мой папа создавал первые лагеря для пионеров Выборгского района в Островках на Неве, потом на реке Луга в Толмачево. В Музее революции уже после войны была экспозиция, посвященная пионерии 20 – 30 годов, там была фотография моего папы.

В 50-е − новые пионерские лозунги: «Превратим засушливые степи в лесополосы!» И мы едем в район Лесного, в парк – собираем желуди. И, действительно, лесополосы были созданы и играют свою роль и сейчас. Да, собираем макулатуру, железный лом. Можно сегодня иронизировать. А тогда царил дух соревнования, делали общее нужное дело. С победителями я ездила в Москву в 210-ю среднюю школу, где учились Зоя и Шура Космодемьянские. Да, сегодня мы знаем, что Зоя в Петрищево поджигала не только конюшню, но и крестьянский дом и была выдана немцам самими колхозниками. И риск, и подвиг, исходя из сегодняшнего прагматизма, – сомнительны. Но тогда, какими глазами смотрели ребята на парту, где они сидели, слушали рассказы учителей, друзей героев. Много было мифического, понимаем сейчас, а тогда восхищались, гордились. Ездили мы и в Краснодон, встречались с мамой Олега Кошевого – Еленой Кошевой, Валерией Борц, Жорой Арутюнянцем – живые герои. Они действительно сражались за Родину. Мы были дети войны так же, как и мои пионеры. И это сладкое слово «Победа» будоражило. Мы не знали тогда и не думали о цене Победы. Но мы знали, что такое блокада Ленинграда, слово Сталинград было священно.

При содействии Дворца пионеров у нас работали различные кружки: фото, шахматы, умелые руки, столярный, танцевальный и спортивные – волейбол, баскетбол. И все бесплатно! И почти все дети фактически вовлечены во внеклассную жизнь. А какой был прекрасный хор – руководитель Анна Соломоновна Герасимова! На смотре во Дворце пионеров он занял второе место по городу. Сколько радости, гордости!

Людмила Владимировна меня во всем поддерживала, очень многому учила. О! Это была моя большая школа жизни, училась руководить, общаться. Я сама проводила различные экскурсии по Пушкинским, Лермонтовским, Некрасовским местам Ленинграда.

В пионерской комнате на переменах, после уроков всегда полно ребят, им было там так интересно, что не хотели уходить домой. Нам выделили еще одно помещение для второй пионерской комнаты. Мы переписывались со сверстниками из ГДР, Болгарии. Действительно царил дух товарищества, взаимопомощи. Комсомольцы, соревнуясь, добивались права быть отрядными вожатыми. А какая была школьная библиотека! Людмила Владимировна сама ее комплектовала, причем она передала ей, наверное, 600-700 книг из своей обширной библиотеки. Книги по искусству, по музыке, русскую и зарубежную литературу. Библиотекарь Дора Абрамовна Бимц, в годы борьбы с космополитизмом ее уволили из библиотеки университета, а наш директор пригласила. (Да, сколько в то смутное время Людмила Владимировна совершала смелых поступков!) Мы проводили литературные, читательские конференции. Наши ребята готовили рефераты по прочитанным книгам. Свободная мысль и речь – плоды труда директора школы и библиотекаря. Ребята их любили, поддерживали, были  единомышленниками. Помню, приглашали мы Ольгу Бергольц и Михаила Дудина. Бергольц читала блокадные стихи, а ведь многие ребята пережили те трагические дни. А Дудин удивил: да, героические стихи об обороне острова Ханко, но он был и удивительным лирическим поэтом, его сонеты проникновенны.

Я, пионервожатая, на равных присутствовала на заседаниях педсовета. Слушали суждения Людмилы Владимировны о критериях оценки работы педагогов: чем больше он, познавая, передает детям, тем выше его воспитательная связь с ними. Никогда она не допускала публичное замечание в адрес педагога, даже ирония ее облекалась всегда в форму особой вежливости. Хотя можно было видеть, как выходили учителя из ее кабинета, побывав на ковре перед ней, – всегда несколько взволнованны, но всегда благодарны за науку, советы им преподнесенные. Она понимала, как загружены учителя, у каждого еще и семья, и она приносила им уже готовые журнальные, газетные статьи с подчеркнутыми абзацами. Устраивала семинары по предметам. Антиподом ей была Нина Николаевна Трубникова, не любознательна, никаких инициатив, ленива (и это филолог!), да еще дерзка. Ученики ее не любили. Да и в коллективе, пожалуй, у нее не было близких ей по духу людей.

Август 1951 года. Районная осенняя учительская конференция. Директор 150-й школы Л.В.Линко выступает с докладом «Значение внеклассной работы в школе». Доклад блестящий, столько примеров уже внедренных в педагогическую методику, сколько советов, рекомендаций. Кому много дано, говорит она, с того много и спрашивается, и это напрямую относится к настоящему педагогу-воспитателю. Я наблюдаю за залом. Слушают с настоящим интересом, часто одобрительно аплодируют, что не сказать в адрес предыдущих выступающих. В заключение Людмила Владимировна сначала на языке оригинала произнесла по-французски пословицу, сразу же переведенную на русский. Дословно она сказала: «Чем корова на альпийских лугах больше ест, тем больше и лучше она дает молока». Возможно, по-французски это звучит мягче. Но зал воспринял легко, засмеялся и проводил ее благодарными аплодисментами.

Но тут слово взяла присутствующая заведующая отделом агитации и пропаганды райкома партии Нина Петровна Иванова (ранее учитель истории одной из школ района, на уроках которой когда-то Людмила Владимировна побывала и без особой похвалы отозвалась о качестве урока) и с возмущением изрекла: «До чего дошла Линко Л.В. – сравнила советского учителя со жвачным животным. И вообще нужно вернуться к ее биографии, очень попахивает буржуазным душком». Зал оцепенел, почти никаких поддерживающих хлопков. Но захлопал начальник РОНО и за ним трусливое большинство. Но я видела: нет не все! Очень активно поддержала Иванову Нина Николаевна Трубникова, на лице ее было торжество – я наблюдала, она сидела впереди меня.

И все, колесо спущено. Ату его! И начался последний акт трагедии Людмилы Владимировны. Почти весь сентябрь и октябрь нас посещали всяческие районные комиссии. Нас вызывали по одному и фактически требовали компромат на нашего директора школы. Мне в частности напомнили, что я плакала однажды якобы от ее грубости. А действительно, однажды мы ездили с ребятами в какой-то музей на экскурсию, и когда мы возвращались одна девочка от нас отстала, а мы с учительницей хватились только, когда уже сели в трамвай. Я выскочила на остановке и помчалась в музей, где и нашла нашу пропавшую. Я отвезла ее домой и не скрывала перед ее родителями случившееся, они с пониманием отнеслись ко мне. Но я так переживала, что рассказывая Людмиле Владимировне, расплакалась, и она очень по- доброму меня утешила. Отсюда слезы, я это все описала. Компромат не получился.

К чести педагогического коллектива, только два человека, − конечно, Нина Николаевна и учительница химии Клавдия Алексеевна Федорова высказали свое недовольство директором. Особенно живописала она, Трубникова. Сейчас через 60 лет вспоминая, думаю, в то время Страха, как же мы не поддались, а проявили, если хотите, мужество, порядочность…

Приближались октябрьские праздники, в тот год это были 7, 8 и 9 ноября. Как и во всех советских учреждениях в праздничные дни, во избежание «вражеских провокаций» обязательны круглосуточные дежурства. 8 ноября, когда приступила на ночное дежурство учительница французского языка Татьяна Васильевна Карпенко, в учительскую вошла Людмила Владимировна и предложила Татьяне Васильевне ее подменить, и учительница с радостью ушла домой. Кабинет директора школы был смежной комнатой с учительской. С войны там осталась круглая голандская печь. Я не раз засиживалась вечерами с Людмилой Владимировной, греясь у огонька горящей печи, и я купалась в радости общения с ней.

Утром 9 ноября к 8-ми часам пришла на дежурство по расписанию другая учительница. Дверь в школу открыла уборщица, приступившая к уборке к следующему учебному дню. Тетя Феня, войдя в учительскую, постучала в дверь кабинета, потом толкнула, она была закрыта изнутри. Подошел комендант школы, он жил в пришкольном флигеле и сказал, что видел поздно вечером горящий свет в кабинете, а то, что там была Людмила Владимировна, убедились по книге регистрации дежурных, и все решили, что она, видно, припозднилась и теперь отсыпается. Так, в ожидании, что Людмила Владимировна проснется, дождались 12-ти часов пополудню. Забеспокоились, комендант стал стучать, без ответа. Вдруг он уловил запах угарного газа, идущий из кабинета. Вызвали милицию, взломали дверь. Она сидела на диванчике, в руках книга Николая Вирты «Вечерний звон». Заслонка печи закрыта. Комната полна угарного газа. Она сидела, как живая… Наехало всякое начальство, началось следствие, кто когда последний видел ее… На столе была записка нашему библиотекарю Галине Абрамовне Бимц – взять все книги из ее дома в школьную библиотеку (Потом не разрешили). Было ясно: она Сама ушла из жизни…

Хоронить ее нам не разрешили. Мы, ее первые выпускницы, тайком поехали на кладбище, видели, как чужие казенные люди опустили гроб в землю. Потом ее дальние родственники, уже после смерти Сталина, поставили маленький памятник.

Никакие подробности нам известны не были. Наверное,  году в 56–57-м я повстречала Анну Ивановну Илларионову, педагога по логике и психологии (это Людмила Владимировна добилась разрешения на преподавание этих предметов в десятых классах, не входящих в обязательную школьную программу). Анна Ивановна работала в РОНО, и она мне рассказала следующее: она была одной из немногих, с кем Людмила Владимировна была по-настоящему близка, обе киевлянки. Она понимала, какие тучи над ней сгущаются, ее уже вызывали в КГБ. Она ждала ареста, чем это чревато, она знала хорошо. Отсюда это решение – уйти самой (Анне Ивановне об этом она не говорила). Она отправила в ЦК партии вместе с партбилетом письмо (копию которого после ХХ съезда в райкоме партии кое-кому показывали). Она писала, что, подобно Рощину, герою романа А.Толстого «Хождение по мукам», прошла свой путь от дворянской девочки до сознательного члена партии, человека, глубоко любящего Родину. Анна Ивановна рассказала в подробностях, какие показания давала Н.Н.Трубникова, что было запротоколировано. Вот такая страшная история.

Н.Н.Трубникова, ощущая, мягко говоря, холодность коллектива, перевелась в другую школу еще зимой 1952 г. Встречаясь с ней, мы не здоровались. В ноябре 1952 г.  я вышла замуж за моего Яшу и стала не Мусей Должанской, а Марией Абрамовной Плисс. Я проработала в школе пионервожатой до февраля 1953 года, предполагая после зимней сессии перевестись в заочный финансовый институт в Хабаровск с тем, чтобы  переехать к месту работы Яши в город Советская Гавань. Но после смерти Сталина поменялась военная доктрина, отменили решение строить завод по производству линкоров, где работал мой муж, и Яша вернулся в Ленинград. А это уже другая история.

 

§117 · By · Январь 7, 2014 ·


"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта