Губин В.Д., Россия, Москва

 «Бедный мой народ» – это короткие рассказы о жизни маленьких людей, преимущественно старых, преимущественно обделенных – кто деньгами, кто счастьем, кто умом. Они живут вопреки времени, поскольку никому не нужны, и если умрут, то мало кто заметит их исчезновение. Кроме ближайших родственников, если они есть. Возможно, одинокая старость и есть в чистом виде человеческое существование, все остальное – обман,  иллюзии, самоубеждение, ложь самому себе о своей избранности, талантливости и т.д. Только в это время человек убеждается, что ничего не получается, и не должно было получиться. Наступает время, когда надеяться больше не на что, здесь ты в определенном смысле успокаиваешься и можешь  оглядеться вокруг, и увидеть многое таким, каково оно на самом деле. Как писал Е. Евтушенко, когда еще был хорошим поэтом: «И видно все как с некой высоты, когда успеешь к сроку листья сбросить…».

 

Кругом пришельцы

Владимир Иванович очень не любил иностранцев: бегают по городу со своими фотоаппаратами, везде нос суют, лопочут что-то непонятное, скорее всего какие-нибудь гадости про нас говорят. «Вообще, — размышлял Владимир Иванович, — все зло от них, раньше мы жили плохо и не знали про это, казалось, что живем сносно. А теперь, когда стали про их жизнь показывать, ясно, что они живут здорово, не в пример нам, и нам завидно. Какой-нибудь плюгавый парикмахер, а живет так, как мне в этой жизни уже никогда не пожить».

Недавно Владимир Иванович видел по телевизору спектакль, там одного иностранца наши привели в гости, показывают ему свою трехкомнатную квартиру и спрашивают: а сколько у него, там, в Италии, комнат. Тот подумал и говорит: «Не знаю, никогда не считал, у меня там два дома».

Короче, иностранцев он воспринимал как пришельцев с другой планеты, враждебных пришельцев, они пришли сюда, чтобы нас завоевать и установить свой порядок. А главное, что они уже везде, он как-то в деревню к тетке поехал, такая глухомань, ан и там, у местной церкви стоит интуристовский автобус, и эти наши друзья ее фотографируют.

Особенно Владимир Иванович не любил иностранцев с утра, с утра у него всегда было плохое настроение. И вот идет он утром, а проходить надо было мимо центральной гостиницы, а они тут как тут, толпятся, весь тротуар заполонили, курлыкают между собой на своем птичьем языке. Владимир Иванович постарался незаметно прошмыгнуть мимо, как вдруг одна полная иностранная дама хватает его за руку и что-то кричит. Он вырвал руку и скорее вперед, а она за ним, и все кричит, такая наглая баба. Идет за ним и кричит. Владимир Иванович оглянулся и с ужасом увидел, что к бабе присоединились еще несколько мужиков и тоже кричат ему. Он ускорил шаг, а они не отстают. Тогда Владимир Иванович  свернул в переулок и перешел на рысь. Иностранцы не отстают, в затылок дышат и все что-то кричат.

«Ну, все, влип! — подумал Владимир Иванович, и стало ему очень тоскливо, — что же им от меня надо?»

И тут он услышал, что баба кричит вроде как по-русски.

«Владимир Иванович! Ты что, очумел? Сейчас автобус уйдет. Куда ты разлетелся? Мы же договаривались у гостиницы в восемь?»

Тут Владимир Иванович вспомнил, что они всей бухгалтерией едут сегодня утром на однодневные курсы во Владимир. А эта баба, что бежит за ним — его зам. Так стыдно стало, что он побежал еще быстрее. Преследующие вскоре остановились, что-то еще покричали вслед и повернули назад, к автобусу.

Оратор

    Аркадий Ильич окончательно решил, что сегодня выступит с балкона с речью, или с лекцией. Будет говорить о коррупции, которая уже достала, о  том, что хватит кормить Кавказ, что государство  обдирает их, выплачивая такую жалкую пенсию. Во дворе у них всегда полно народа – в выходной день доминошники, старухи, няньки с детьми, компании  подростков. Решился он ночью, а потому, разволновавшись, почти не спал, думал и писал тезисы. Утром он тщательно побрился, два или три раза выпил кофе натощак, потому что от волнения ничего есть не хотелось. Наконец, перед самым началом лекции он надел галстук, и сел за стол, чтобы сосредоточится. При этом сразу вспомнилась жена – Изабелла Никифоровна. Она умерла шесть лет назад, и не было дня, чтобы он о ней не думал. Выступать он пытался еще при ней, и каждый раз она яростно протестовала, говорила, что он будет выглядеть как дурак, станет посмешищем всего двора. И ему ни разу не удавалось уломать ее, уговорить, что он сделает хоть и маленькое, но свое, полезное дело. Теперь вот уламывать некого, но все равно перед самым выступлением попросил у нее прощения. Потом Аркадий Ильич решительно распахнул дверь на балкон.

– Товарищи!

Старухи, а тем более дети, никак не реагировали, а пенсионеры перестали играть. Подростки за столом в глубине двора, оторвались от своих карт и повернулись к нему.  Остановилось  несколько прохожих и, сойдя с тротуара, приготовились слушать его.

Но тут снова навалилось – они живут себе, довольны и сыты, а он один, потерявший жену и никому из них дела нет до его лютого одиночества, до его жизни, которая может быть уже и не жизнь, а постепенный уход в сумерки, которые кончаются полной тьмой. Отчаяние захлестнуло его, и он неожиданно для самого себя закричал:

– Сволочи вы! Сволочи все! – и буквально прыгнул назад в комнату, хлопнув дверью так, что зазвенело стекло.

Рухнул на стул, весь красный от пота и прошептал:

– Ты была права, Изя. Теперь я уже точно стану посмешищем.

И тут он с удивлением почувствовал, что ему нисколько не стыдно за свой поступок, что его как будто бы отпустило. Так он и сидел – умиротворенный, тихий до самого вечера.

 

Сны

Валя Пертунова — маленького роста, толстая женщина, работала кладовщицей в инструменталке алюминиевого комбината. Того, что в Красноярске. Ей было за пятьдесят, замуж так и не вышла, рабочие в глаза называли ее «Пердунова», но она уже давно не обращала на это внимания. Она и на себя не обращала внимания, жила, как заведенный автомат, ничего не ждала от жизни — ни радостей, ни чудес. Иногда ей казалось, что она давно умерла или заснула вечным сном, а все, что с ней случается, она видит во сне. Была, правда, одна радость — племянники, но те жили в другом городе и приезжали редко. Но в последний месяц она вдруг почувствовала, что жизнь одно, а сны — это совсем другое: каждую ночь ей стал сниться Ален Делон, с которым она самозабвенно занималась любовью, причем проделывала такие вещи, о которых она никогда раньше не думала и, возможно, даже не знала. Днем она ходила озадаченная, один раз приняла сильного снотворного, но Делон все равно пришел, и она радостно отдалась ему

И вот однажды в перерыве, когда она, глубоко задумавшись, шла из буфета в бутылкой кефира в руке, она столкнулась с какой-то делегацией, осматривающей ее цех. Даже наткнулась на одного человека, который шел в общей толпе, и чуть не выронила бутылку, а когда подняла глаза, то выронила, потому что это был Ален Делон.

— Ну, ты что, Пертунова, спишь на ходу? — проворчал начальник цеха.

Она хотела извиниться, но язык стал большим и как будто каменным.

Делон же, ловко нагнувшись, поднял и подал ей бутылку, потом еще раз нагнувшись, взял ее руку и поцеловал, что-то сказав по-французски.

— Он у тебя прощения просит, — пробасил генерал Лебедь, который шел во главе делегации.

Она кивнула, но так и не смогла выдавить из себя ни слова. Делегация пошла к выходу, но Ален обернулся и подмигнул ей. Ее словно кипятком ошпарила.

«Он знает о своих ночных визитах!» — в ужасе подумала она.

 Она все стояла на том же месте, пока не кончился перерыв. Слава Богу, никто на нее не смотрел.

Вечером она была у гостиницы, в которой остановился знаменитый француз, в надежде хотя бы издалека увидеть его.

«И за что Бог так искушает меня? — думала она, — Мало мне этих кошмарных снов, так он еще и наяву появился!»

Она простояла два часа, но так никого и не увидела. Потом еще полчаса колебалась, наконец, решившись, прокралась мимо вахтера и прошла на второй этаж, где располагались номера люкс. Зачем она идет, она не знала, ее толкала вперед отчаянная решимость. Там она долго ходила по коридору, боясь, что ее вот-вот шуганут. Наконец вышел Делон. Валя, задрожав, кинулась ему навстречу. Он шарахнулся в сторону, что-то спросил, — явно не узнал ее. Она поняла, что никакого разговора не будет, что он ничего не знает о своих ночных посещениях, и протянула ему его фото. Он заулыбался, достал авторучку, опять спросил, она поняла, что он спрашивает ее имя.

— Валя, — сказала она, — Валентина.

— О! Ва-лен-тина!

Он надписал карточку и вернул ей, по-прежнему широко улыбаясь.

— Мерси, — поблагодарила она и почему-то сделала книксен. Он захохотал и пошел к выходу. Больше ни разу не обернулся.

В эту ночь Валя Пертунова впервые спала спокойно, Ален Делон к ней не пришел.


Будущий сосед

Когда Николай Гаврилович опаздывал на последний трамвай, что случалось редко, он шел через кладбище. Потому что в обход идти на сорок минут дольше. Идти было очень страшно, каждый куст в тусклом свете фонарей выглядел как привидение, а из-за деревьев вдоль дороги все время доносились подозрительные звуки: то ли ветер листву гоняет, то ли бежит кто-то параллельно и сейчас выскочит прямо на него. Каждый раз  Николай Гаврилович клялся, что больше никогда не пойдет этой дорогой, но когда опаздывал на трамвай, то мысль о том, чтобы идти лишних сорок минут казалась еще страшней.

Уже вдали был виден просвет, там кончалась кладбищенская аллея, и тут он услышал, как его зовут:

– Сударь! Сударь! Куда же вы так разбежались? Не поможете ли мне?

Николай Гаврилович так резко остановился, что чуть не упал, потом медленно, чувствуя, как по спине бегут мурашки, повернул голову. Прислонившись к дереву, стоял мужичок небольшого роста в пиджаке, одетом прямо на майку и в спортивном трико с пузырями на коленях.

– «Какой-то бомж», – с облегчением подумал Николай Гаврилович, а вслух спросил:

– Чем же я могу вам помочь?

– Поговорите со мной хотя бы пять минут. А то ночью здесь никто не ходит, а днем мне появляться нельзя, да и не могу я.

– Почему днем нельзя?

– Да где вы видели мертвых, гуляющих днем!

– Что-то вы для мертвеца странновато одеты, – сказал Николай Гаврилович, покрываясь холодным потом.

– В морге ободрали! Жена в лучшем костюме положила, ботинки были югославские. А для них ничего святого. Какое-нибудь старье оденут, простынкой накроют, и вперед. Хорошо, что в трусах не оставили.

– Безобразие! – согласился Николай Гаврилович. – Кругом воровство!

– Хорошо, что вы мне верите и сочувствуете. А то некоторые или бегут в ужасе, или ругаются: коли ты мертвец, то лежать должен в могиле, а не шастать по кладбищу.

– А в самом деле, – сказал Николай Гаврилович, пугаясь собственной смелости, – почему бы вам не лежать?

– Я вам честно скажу: скучно! Очень скучно одному! Особенно по ночам! Да и днем скучно. Жена редко приходит. Дети вообще один раз были. Все  зарабатывают, некогда им. Лежу и слушаю, как таджики-могильщики между собой ругаются, деньги делят.

– А как же там – ад, рай? Ничего этого нет?

– Не видел ни рая, ни ада, – вздохнул мужичок. – Хотя такая скука, видимо, и есть ад.

– А вы, извините, давно здесь?

– Не знаю, – опять вздохнул мужичок, – но выходить начал совсем недавно. Вас как зовут?

– Николай Гаврилович.

– Да вы Чернышевский? – всмотрелся в него мертвец.

– Что вы, Бог с вами, я ведь живой!

–  Этого тоже никто точно не знает – живой он или мертвый.

– Да нет – живой я! Живой! Честное слово!

– Ну и славненько! Но если что – я тут в третьем ряду слева. Там уже несколько заброшенных могил. Позаботьтесь заранее. Может быть, соседями будем.

   Николай Гаврилович вдруг почувствовал симпатию к нему. Лежит тут одинокий, всеми забытый, толком умереть не может, ходит по ночам и ждет собеседников, чтобы хоть словом перекинуться.

– А вы здесь один такой?

– Какой?

– Ну… ходячий, что ли…

– Вроде кто-то иногда мелькает вон там за деревьями, но ко мне не подходит, боится. А чего боится?

 – Действительно странно – чего боится? – Николай Гаврилович вдруг почувствовал, что ему совсем не страшно, и мужичок вызывает у него лишь чувство жалости. Ему тоже захотелось пожаловаться на свою жизнь, одиночество, неосуществленные мечты и желания.

– Может быть, вам денег дать?

– Зачем мне здесь деньги?  Я за ограду я выходить не могу.

– Знаете, я к вам иногда буду приходить. Принесу бутылочку, посидим, выпьем.

– Буду рад. Только я не каждую ночь выхожу.

 – Ну, надеюсь, удастся встретиться. Пойду я, не тоскуйте. Для таких, как вы и я – одиноких стариков, жизнь там, за оградой не намного веселее.

Он отошел несколько шагов, как мужичок окликнул его.

– Пожалуй, дайте мне немного денег, может, я попрошу кого-нибудь в магазин сбегать.

– Конечно, конечно. Сколько вам.

– Да сколько хотите. Ну, хотя бы пятьсот.

Сумма несколько смутила Николая Гавриловича.

– У меня нет столько… Вот, триста вас устроит?

– Спасибо, большое спасибо.

Николай Гаврилович шел и с умилением думал о том, что вот, не испугался, помог заблудшей, неприкаянной душе. Хорошо, что он пошел через кладбище, теперь надо будет чаще так ходить.

Он увидел мужичка через неделю, на субботней ярмарке, узнал его по пиджаку, надетому на майку и по мятым спортивным штанам. Тот стоял с каким-то амбалом в милицейском плаще до пят и оживленно беседовал. Когда Николай Гаврилович проходил совсем рядом, мужичок повернулся и посмотрел как будто сквозь него.

«Не узнал. Да и темно было, не видел он моего лица. Хорошо, что он теперь может выходить за ограду».

Граф

Если бы Аркадию Ильичу Бугееву предложили еще раз прожить жизнь, причем можно было бы выбирать и время и место, он бы выбрал семнадцатый или восемнадцатый век. Только чтобы жить не в России, а во Франции или в Германии. Быть рыцарем, иметь свой хотя бы небольшой замок. И чтобы звали его как как-нибудь особенно,  типа барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон, как мушкетера Портоса. Раз в год он, по призыву короля ходил бы на войну – на Юг, против неверных, или на Север – против обнаглевших гугенотов. Ну, это к примеру. Захотелось ему в прошлое совсем недавно. И так сильно захотелось, что он начал на себя примерять свой будущий (или прошлый) образ: стал ходить вальяжной походкой, цедить слова и едва кивать соседке по подъезду Альвине Георгиевне, вздорной и шумной женщине. Иногда он спохватывался – «что это я, старый дурак, разыгрался» – но спустя некоторое время говорил продавцу табачного ларька:

– Любезнейший! Две пачки «Столичных» без сдачи.

Наконец, он созрел обратиться в Центр генеалогических исследований, вступил с ними в оживленную переписку через Интернет. Писал, например, о том, что по непроверенным данным его мать была из древнего дворянского рода, которая  всегда это скрывала и, даже умирая, ничего сыну не открыла. Потом перевел в Центр около шести тысяч рублей, оттуда запрашивали все новые и новые данные о родственниках, потом надолго замолчали. Аркадий Ильич уже решил, что плакали денежки. Как вдруг пришло письмо с просьбой сообщить, не жили его родители или родственники на территории Эстонии. Он написал, что его отец до войны жил в Эстонии и работал инженером на Кексгольмской мануфактуре. Потом он получил ошеломивший его ответ, в котором говорилось, что по отцу он происходит из остзейских дворян Буксгевденов, и его наиболее выдающийся прямой предок – граф Федор Федорович Буксгевден, командовавший в начале карьеры Кексгольмским лейб-гвардии полком, генерал от инфантерии, военный губернатор Санкт-Петербурга, участник Аустерлицкого сражения, генерал-губернатор Риги.

«Это надо же – Буксгевден, почти Бугеев!» – радостно обмер он. – «А я-то, дурак, думал, что это искаженное от «Бугаев».

Три дня Аркадий Ильич ходил как в тумане и думал о том, насколько ему было бы легче жить, если бы он знал о своем предке с детства. Стоя в бесконечных очередях за хлебом или сахаром, он бы знал, что он граф, страдая в школе от злых одноклассников и насмешливых учителей, он бы знал, что он граф, боясь начальства и заискивая перед ним, он бы знал, что он граф. Впрочем, он тогда бы не страдал, не мучился бы и не заискивал. У какого-то юмориста он прочитал, что для советского человека самое приятное, когда его принимают за иностранца. Но это в советское время,  Сейчас гораздо приятнее, когда тебя принимают за графа, барона, князя. Недаром, многие бросились на поиски своих вельможных предков. Правда, он никому не стал рассказывать о своей новой родословной. Просто перестал здороваться с Альвиной Георгиевной, а на работе появлялся на час позже, каждый раз внутренне сжимаясь и готовясь дать отпор начальству. Но никто почему-то не замечал его опозданий.

«Они чувствуют, что я внутренне изменился, стал намного сильнее, и не лезут с замечаниями», – думал он.

«Это надо же, достичь таких постов!» – радовался Аркадий Ильич, словно это не его далекий предок, а он сам был военным губернатором Санкт-Петербурга и генерал-губернатором Риги. Надо будет, решил он, взять месяц за свой счет, поехать в Петербург, посидеть в Публичке, набрать материалов и написать статью «Мой предок». Тогда все  буду знать, какой у него предок, и какой он сам незаурядный и интересный человек. Возможно, жизнь его круто изменится, получив новый, возвышенный смысл.

Он умер внезапно от обширного инфаркта. Родственников у него не оказалось. Похороны взял на себя ЖЭК и совет ветеранов труда при нем. Урна с его прахом долго стояла у них в шкафу, среди документов. Спустя полгода стало возможным продать его квартиру, заказали в крематории табличку на его ячейку, симпатичную, из красного гранита, на которой пьяница-мастер выгравировал:

Бугаев

Аркадий Ильич.

Так генерал от инфантерии навсегда потерял своего единственного потомка.

Что есть реальность?

Евстигней Иванович Передреев был человеком старой закалки. Да и как он мог быть иным с таким архаическим и нелепым именем.  За всю жизнь он ни разу не встречал человека, которого бы звали так же. Он весь из прошлого и с настоящим связан очень мало, с каждым годом все меньше и меньше. Евстигней Иванович был сменным пилотом, водившим тяжелые грузовые корабли с Титана на самый край Галактики, в район Канопуса. Он очень гордился своей работой и нисколько не завидовал ни военным пилотам в их раскрашенной золотым бисером одежде и яркими знаками отличия, ни водителям пассажирских кораблей, с их огромной зарплатой, всегда смотревших свысока на остальную космическую мелочь вроде Евстигнея Ивановича. Но Евстигнею Ивановичу было плевать на их высокомерие. За тридцать лет он попадал в несчетное число переделок, участвовал в таких невероятных событиях, настолько задубел и кожей и нервами от такой жизни, что просто не замечал всю эту военную и пассажирскую шушеру. К тому же водить грузовики намного опаснее и ответственнее, это тебе не на «Плутоне» просквозить со сверхсветовой скоростью из конца в конец сектора. Грузовики – тихоходы, на один рейс уходит несколько земных лет нудного, выматывающего труда. К тому же они чаще становились жертвами нападения пиратов, поскольку их груз, как правило, был очень ценным. Сейчас он сидел и думал о том, что пора, наконец, жениться, сколько можно жить подобно одинокому волку. А с другой стороны, думал он уже не в первый раз, что это за семейная жизнь, если видеться с женой можно будет не более месяца в году?

От этих мыслей его отвлек крик с другого конца зала:

– Передреев! Шеф вызывает!

– Вот что, Евстигней Иванович, – сказал шеф, развалившись на диване (он всегда принимал сотрудников не за столом, а на диване, правда, предлагал сесть рядом, но никто не садился), – либо вы сдаете основной комплект чертежей тридцатого ноября, либо я всю вашу команду лишаю премии. А премия будет солидная.

«Каждый год одна и та же хренотень! – думал Передреев, возвращаясь на свое место после ожесточенной перепалки с начальником. – Вечный аврал, иначе работать не умеем. Мы ведь все равно не успеем, четверо самых умных ушли за этот год. Какой я теперь руководитель группы, если у меня пять с половиной старичков». Премии конечно жалко, что он скажет жене, по поводу очередного взноса за дачу. Была бы еще дача, а тут деревянный сруб, который они купили в кредит.

Он сел за свой стол, подперев голову руками, и долго сидел так, стараясь ни о чем не думать. Потом загудел зуммер на пульте. Он поднял голову и щелкнул переключателем. Возвращающийся корабль вызывал центрального диспетчера.

«Почему он по общему каналу сообщает? Хочет всех обрадовать?»

Он включил радар и ничего не нашел.

«Их еще не видно, а они уже трезвонят. Надо этот энтузиазм прекратить!»

 Но тут снова в голову влез основной комплект чертежей и он со вздохом вернулся к своему старенькому компьютеру, который уже не брал никакой современной программы, и работать на нем было мучительно нудно.

«Мне бы мой бортовой компьютер, я бы им сделал за полчаса все расчеты за несколько лет вперед».

Но компьютера на коллоидной основе, дающего несколько миллиардов вариантов в секунду, у него в этой жизни не было. Да и не нужно ему рассчитывать скоростные поправки на гравитацию при выходе из гиперпространства.

Он шел домой под мелким противным дождиком, думая о том, как подготовить жену к тому, что премия, видимо, накрывается медным тазом. И еще о том, что уже несколько дней в нем растет тревожное предчувствие какой-то беды. Видимо, он слишком много времени проводит в другом, воображаемом мире, и однажды может не вернуться из него. Вся его натура протестовала против слова «воображаемый», он был для него таким же естественным миром, как и этот моросящий дождь, и низкие тучи, несущиеся над самыми крышами домов.

«Разве я три дня не отбивался от пиратов на Порции, когда мой подбитый корабль рухнул в густой, страшный лес на экваторе? Мы потеряли тогда половину команды, пока пришла помощь. Разве не благодаря моим расчетам и интуиции мы сумели проскочить между двумя стремительно сближающимися планетами во втором круге Сципиона? Пускай это происходило только в моем воображении. Но оно тоже есть часть реального мира. И без нее мир был бы гораздо проще и примитивнее».

Но попробуй, докажи кому-нибудь это. Ты начальник проектного отдела Гипродортранса, инженер-конструктор, ведущий специалист института. К тому же шесть лет получающий пенсию по старости. Какие грузовые корабли, набитые вольфрамом или кристаллическим углеродом? Какой космолет с четырьмя ионными двигателями?

Прошел месяц, основной пакет они сдали, премию получили и хорошо посидели, отмечая победу. За это время Евстигней Иванович два раза слетал на Канопус, причем второй раз он рискнул пройти прямо через второй астероидный пояс и выиграл на этом почти два месяца. Он, конечно, сильно рисковал и кораблем и командой, и так переволновался, что подскочило давление. Пришлось взять четыре дня отпуска, причем шеф, довольный его успехами, разрешил не оформлять это официально.

 Отдохнув, он решил зайти к шефу и поблагодарить его, а заодно узнать об очередном задании. Шеф принял его, как всегда развалившись на диване, предложил сесть рядом, но Евстигней Иванович отказался.

– Задание будет одно, – вдруг неожиданно жестко сказал шеф, – нужно выйти за четвертый астероидный пояс и сделать панорамную фотографию всех трех планет Титануса. Может быть, нам удастся увидеть проход в большой космос, или же убедиться, что прохода нет, а есть черная дыра.

 Евстигней Иванович почувствовал, как у него на голове поднимаются волосы.

Он хотел спросить «О чем это вы?», но вместо вопроса вдруг сказал.

– Но за четвертый пояс никто не заходил! Это опасно!

– Вы мне рассказываете! Я уверен, что это трусы распространяют слухи. Нужен надежный навигатор и опытный капитан. Такой как вы.

Евстигней Иванович решил, что сходит с ума. Его фантазии довели до того, что он слышит их от других людей. Он шел от начальника к себе и коридор слегка покачивался. Словно он идет по отсеку корабля. Видимо, опять подскочило давление. Когда он вошел к себе, все сотрудники вдруг встали.

– С благополучным прибытием, командор! – приветствовал его зам, самый старый из сотрудников, работавший здесь еще до Передреева.

– Какой я вам командор? Чего вы вскочили?

– Рады, что с вами все обошлось. Как давление?

Передреев вглядывался в лица своих коллег: хорошие мужики, но, слава Богу, никак не тянут на команду космического корабля, никакие они не космонавты. Евстигней Иванович немного успокоился и сел работать. Он не столько работал, сколько обдумывал приказ шефа, надеясь, что тот к завтрашнему дню все забудет. А что делать, если не забудет – он не знал. Уходя как всегда последним, он прежде чем погасить свет, огляделся. Было так тихо, что отчетливо слышалось тиканье настенных часов над входом. Не гудел генератор главного компрессора, не щелкали реле атомной подстанции, снабжающей компьютер. Не сверкали над экранами дальнего видения сменяющиеся картинки часовых поясов Коперника, на котором они сейчас стояли.  Но эта тишина почему-то казалась ему подозрительной, словно кто-то затаился в ней и сейчас взорвется со страшным грохотом.

– Что-то вы рано сегодня, Евстигней Иванович, – съехидничала гардеробщица, и, взяв номерок, принесла ему пальто. Евстигней Иванович взглянул на него и чуть не грохнулся в обморок. Это была шинель капитана военного корабля, раскрашенная нитками золотого бисера.

– Это не мое! – еле выдавил он из себя.

– Это как же? С осени в нем ходите, а тут не признали. Нельзя столько работать, Евстигней Иванович!

Передреев попятился от нее к дверям и выскочил на улицу.

Опять шел мелкий дождик, как месяц назад, но он не чувствовал ни холодного ветра, ни водяных брызг.

«Мои фантазии становятся не менее реальными, чем моя повседневная жизнь. В конце концов, это может быть самая важная часть жизни. Разве не сумасшедшие фантазии великих чудаков создали таблицу элементов или принцип неопределенности, разве не безумным мечтателем был Циолковский, но мечты его стали частью нашей жизни».

Тут он увидел четырех молодых парней, которые уверенной пружинистой походной шли посредине тротуара, Парни как парни, ничего особенного, кроме несколько необычной походки, одинаковой у всех четверых. Но Евстигней Иванович видел, что это биороботы последнего поколения, солдаты, вчетвером они стоят целой армии, настолько мощно вооружены. Они не должны здесь идти, это может плохо кончится. И вообще эти два мира, воображаемый и реальный не должны пересекаться. Это нарушает законы Вселенной и может привести к хаосу. И он будет в этом виноват. Все дело в нем.

Он почувствовал сильный укол в сердце и опустился на мостовую, потом лег на спину. Люди бросились к нему. Какой-то мужчина наклонился над ним, расстегнул ему воротник.

– Мир фантазии имеет только виртуальное существование, – сказал ему Евстигней Иванович.

Тот наклонился над ним, чтобы поправить пиджак, сбившийся за спиной и тихо спросил в самое ухо:

– Вы думаете, только виртуальное?

Передреев пришел в сознание уже в больнице. Месяц его кантовали по разным аппаратом и процедурам. Потом, наконец, выпустили, ослабевшего, выпотрошенного, еле передвигающего ноги. Но он сразу из больницы пошел на работу. За время его отсутствия уволилось еще несколько человек, из старых остался один зам. Евстигней Иванович сел за свой стол, отдышался, выслушал доклад зама о текущих делах, и, когда тот отошел, попытался увидеть центральный пульт управления. Все-таки он провел за ним тридцать долгих лет, ярких и незабываемых, наполненных необыкновенным переживаниями. Уже начали зажигаться зеленые огоньки по краям стола, высветились датчики реактора, но тут резкая боль опять кольнула его в сердце. В испуге он закрыл глаза, минут пять посидел, прислушиваясь к себе, а когда открыл, перед ним был стол, заваленный пыльными бумагами.

– Ну, вот, я и там вышел на пенсию, – подумал капитан Передреев.

Ленин с нами

Владимир Ильич, проходя мимо исторического музея, всякий раз с любопытством рассматривал ряженых. Там всегда были пара Ильичей, обязательно один Сталин, Иван Грозный,  просто какие-то люди в древних, вероятно боярских кафтанах, девицы в кокошниках и сарафанах до пят. Приезжая публика с удовольствием фотографировалась с ними, особенно с Ленинами, хотя оба Ильича были весьма отдаленно похожи на их великого предшественника. Владимир Ильич же считал, что у него сходство с Лениным просто поразительное, об этом ему еще говорили в университете, и позже, в НИИ, в котором он проработал почти сорок лет. Один раз даже вызвали в первый отдел и строго спросили, зачем он провоцирует народ и так откровенно косит под Ильича, на что Владимир Ильич с возмущением ответил, что ни под кого он не косит, у него всегда было такое лицо и такая прическа. А имя-отчество он получил от родителей. В последние годы перед пенсией, в эпоху перестройки он даже выступал на новогодних институтских капустниках, изображая Ленина и рассказывая про него, или, вернее, про себя,  анекдоты. Слушатели просто покатывались со смеху. Так почему бы не попробовать таким образом немного заработать к своей пенсии? Вожди и цари брали двести-триста рублей  с желающих с ними фотографироваться. Придется, конечно, отстегивать милиции, или каким-нибудь людям в штатском, которые наверняка наблюдают здесь за порядком. Но и себе должно оставаться довольно прилично. Тем более, у него есть друг – театральный гример, тоже на пенсии и тоже подрабатывает к пенсии, раскрашивая покойников в морге.

Успех превзошел все ожидания. Владимир Ильич, слегка подгримированный своим другом, выглядел настоящим Лениным. Некоторые экскурсанты занимали очередь к нему, не обращая внимания на остальных Ильичей. Даже Сталина стали замечать меньше, тем более, что он, с большой шапкой курчавых волос, был похож скорее на Орджоникидзе, чем на страшного грузинского тирана. Все это неизбежно вызвало недовольство многих «артистов», даже Иван Грозный стал осуждающе смотреть на него. Наконец, Владимира Ильича пригласили для беседы в чебуречную на Дмитровке и вежливо предложили валить отсюда, поскольку место занято, место долго разрабатывалось, проведена большая работа по притирке к властям, и никаких новичков им не нужно. В случае отказа обещали применить санкции и привлечь для этого смотрящего – грузного мужчину с квадратным лицом, который каждый день прохаживался от ГУМа до Исторического. И которому каждый вечер вручался небольшой конверт, куда, кстати, Владимир Ильич тоже вкладывал купюру.

Владимир Ильич сказал, что понимает претензии товарищей (спохватился, что по привычке картавит, и люди могут обидеться), и просит только об одном – дать ему три дня закончить кое-какие дела, после чего он, как человек слова, обязательно свалит. Товарищи удивились – зачем ему три дня? Но разрешение дали. Только Сталин-Орджоникидзе был против, стучал трубкой по столу так, что из нее сыпались искры, но быстро успокоился, узнав, что Владимир Ильич платит за все чебуреки.

  Три дня ему нужны были для знакомства со странной, и в то же время удивительной женщиной. Она приходила к одному из Ильичей, приносила термос, бутерброды и они, притулившись на кирпичном выступе в уголке за кассой, обедали. Женщина была скорее некрасивая, с явными признаками базедовой болезни: выпученные глаза, большой кадык. Чем-то похожа на Крупскую. Вернее, сильно похожа. Так сильно, что ее Ильич рядом с ней казался почти настоящим Лениным. И у нее был удивительный голос, звонкий, переливающийся, словно у молодой девушки. Проходя мимо,  Владимир Ильич слышал что-то про Первомай, про весну, про скорую, окончательную победу чего-то над чем-то. При этом она не производила впечатления фанатички или сумасшедшей, Владимира Ильичу даже стало казаться, что он уже когда-то слышал этот голос, что они были уже знакомы.

Два дня он решался, на третий перехватил ее по дороге к метро, она шла широкими шагами, придерживая рукой широченную и длинную юбку.

– Извините, меня некому представить вам, а я так хотел бы с вами познакомиться.

– Надя! – просто, без всякого удивления сказала она и протянула руку.

– Владимир Ильич.

– Прямо-таки Владимир Ильич?

– Да. Могу паспорт показать.

– Не надо. Я вас знаю. О вас тут все говорят. Вы, в самом деле, так похожи на Ленина!

– А вы просто вылитая Крупская!

–  Ну, это сомнительный комплимент. Она была такая страшненькая. Правда, и я сейчас выгляжу не лучше.

– Если вы не спешите, давайте прогуляемся.

Они пошли вверх по Тверской. Владимир Ильич рассказал, как он стал Лениным и как его теперь выживают с этого места. А он так старательно играл вождя!

– А вы не играйте! Вы чувствуйте себя вождем. И другим внушите, что вы и есть Ленин. Тогда вас оставят в покое.

– Вы полагаете?

– Да, тем более, это совсем не трудно. Ленин был весьма заурядным человеком в повседневной жизни и малообразованным по меркам того времени.

– Почему вы так считаете?

– Ну, если для человека любимым литературным произведением был роман  «Что делать?», то о чем тут говорить!

– Мне тоже нравится Чернышевский.

– И прекрасно! Тем легче вам будет чувствовать себя Ильичем. Настоящим Ильичем. Только вы, наверное, врете про Чернышевского. У вас очень интеллигентное лицо и глаза добрые. У вас глаза человека, всегда готового полюбить. Вы только внешне похожи на Ленина.

– Нет! Я иногда чувствую некоторое внутреннее родство с ним.

Тут он спросил себя, уже не в первый раз, повез бы он пианино из Симбирска в шушенскую ссылку? И решил, что не повез бы.

– Впрочем, может быть, мне это только кажется.

Расставшись с Надей, он медленно шел домой и все думал о ее словах, о глазах всегда готовых полюбить. И никак не мог принять решение – выходить ему завтра к Историческому, или не рисковать. Удастся ему внутренне стать Лениным, или это пустые надежды.

Тем не менее, в десять утра он уже подходил к музею. И тут же увидел Надю, сидящую со своим другом на кирпичной приступочке. Она улыбнулась и помахала ему рукой. Он решил дойти да ворот Александровского сада и за это время настроиться, настроиться – не на игру, а на внутреннюю перестройку. По пути назад его стала обгонять огромная толпа туристов. Они обтекали его с обеих сторон и невероятно громко галдели. Владимир Ильич шел и морщился от того, что из-за шума не может попасть в тон нужного настроения. Тут кто-то сильно толкнул его в спину. Он не успел повернуться, и получив сильный удар по голове,  опустился на дорогу. Толпа ушла, а он остался на асфальте.

Очнувшись, увидел склонившуюся над ним Надю. Его голова лежала у него на коленях.

– Лежите, лежите, сейчас пройдет!

– Не получилось у меня с Лениным, – улыбнулся он ей.

– Прекрасно получилось. Я теперь вижу. Вы и есть Ленин. Настоящий.

– Как это?

– Тот, что приехал сюда в восемнадцатом году был не настоящим. Ряженым. Как Толя, мой друг. Как Витя.

– Кто это – Витя?

– Иван Грозный. Ульянов играл вождя, а вовсе не был им. И потому вся наша жизнь далее – один кошмарный любительский спектакль. Все великое вырастает только из великой любви. Вы просто родились на семьдесят лет позже, но вы настоящий. Я смотрела, как вы идете, и чувствовала, как в моем сердце зарождается надежда.

– Вы, правда, увидели любовь в моих глазах.

– Конечно, правда! Вставайте потихоньку. Проводить вас до метро?

– Нет, не беспокойтесь. Мне уже хорошо.

– Я вам обязательно позвоню.

– Буду ждать.

Владимир Ильич шел мимо трибун, мимо мавзолея, площадь была полна веселого народа, все чему-то радовались и не знали, что видят перед собой настоящего Ленина. Ленина, полного любви и участия к ним. «Когда-нибудь, – думал он, – наступит время и власть перестанет быть добычей злобных неудачников, стремящихся отомстить миру за свою несостоятельность. А может быть, уже наступает? Может быть, все начнется с меня?».

Но что он может сделать – пожилой дряхлый пенсионер. Возможно, все дело не в нем, а в Наде. Надя должна помочь.

Он распрямился, вздохнул полной грудью и пошел вперед, и люди, завидев его, почтительно расступались.

§703 · Июль 30, 2015 · N4 · · [Print]

Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта