Авилова К.В., Москва, Россия

 

 

(к столетию со дня рождения доктора филологических наук

Натальи Сергеевны Авиловой (1915-2003))

 

Наталью Сергеевну Авилову, которой 9-го апреля  2015 года исполнилось бы сто лет, в Институте русского языка РАН хорошо помнят сотрудники старшего поколения. Она пришла сюда в 1947 году, вскоре после войны, и проработала 32 года до 1979-го. Две ее монографии, посвященные изучению русского глагола, широко цитируются в современной литературе. Путь в науку для Н.С.сложился непросто. Она пережила все трудности послереволюционного, военного и послевоенного времени. Чтобы получить аттестат о среднем образовании, окончила рабфак, не могла поступать в университет как лицо «непролетарского» происхождения. После окончания пединститута с трудом добилась разрешения учиться в аспирантуре у профессора М.Н.Петерсона, и тут началась война. Диссертацию, написанную под руководством академика В.В.Виноградова,  удалось защитить только в 1953 году. До смерти Сталина необходимо было, кроме того, тщательно скрывать сведения о репрессиях по отношению к ее отцу. В Секторе истории русского литературного языка она работала над одной  из самых сложных и запутанных лингвистических проблем: теорией глагольного вида. В 1976 году вышла монография, переработанная затем в докторскую диссертацию: «Вид глагола и семантика глагольного слова».  Во время написания раздела для «Русской грамматики» (1980), она пошутила, что «кроме нее никто не решился бы броситься в этот омут». «Грамматика» получила высокую оценку специалистов – Государственную премию.

Всю жизнь Н.С. было тесно в рамках теоретического языковедения. Врожденное чувство языка и ритма, насыщенная культурная среда, в которой она выросла, привитая с детства любовь к классикам русской литературы определили «второе призвание» — углубленное изучение корифеев словесности: А.П.Чехова, М.А.Булгакова, И.А.Бунина, Л.Н.Толстого и других.  Создавалось впечатление, что она не только проникла в их жизнь и творчество, а была близко знакома с самими классиками. Отчасти это было связано с многолетней дружбой ее бабушки Л.А.Авиловой с А.П.Чеховым и И.А.Буниным, тетки Н.Ф. Страховой – с Л.Н.Толстым, а мужа В.М.Авилова – с М.А.Булгаковым. Родные словно завещали ей эти литературные связи. Отдавая долг памяти полузабытой русской писательницы, Н.С. тщательно разобрала рукописные дневники своей бабушки и составила из них сборник «Л.А.Авилова. Рассказы, воспоминания», вышедший в издательстве «Советская Россия» в 1984 году с подробными примечаниями. Стремление к анализу и популяризации русской классики сделали Н.С. постоянным и верным автором журнала «Родная речь», в котором она печаталась регулярно с года его основания, а позднее – автором раздела «Русский язык» в газете для учителей и родителей «Первое сентября». Литературоведческие эссе, опубликованные в них, могли бы составить целый сборник, который Н.С. назвала «Перечитывая классиков». Всю жизнь она писала стихи, и часто на память цитировала Тютчева, Фета, А.К.Толстого, Есенина и конечно, Пушкина. Скромный, обаятельный и чрезвычайно эрудированный человек, Наталья Сергеевна Авилова достойно пронесла знамя российской словесности через всю свою жизнь.

 

 

 

ДВА ЮБИЛЕЯ И СВЯЗЬ ПОКОЛЕНИЙ: НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА И ЛИДИЯ АЛЕКСЕЕВНА АВИЛОВЫ

Эти два юбилея разделяет один год и полвека. В 2014 году исполнилось бы 150 лет писательнице Лидии Алексеевне Авиловой (1864-1943, см Мнемозина, № 2), а в 2015 мы отмечаем сто лет со дня рождения ее внучки, Натальи Сергеевны Авиловой (1915-2003), лингвиста и литературоведа, доктора филологических наук. Так получилось, что безусловно талантливые люди, бабушка и внучка, не были особенно близки при жизни. Но чем больше проходит времени, тем яснее становится, что «связь времен» не распалась и судьбы обеих, бабушки и внучки – это одна линия жизни, голос двух  поколений. В том, что этот голос дошел до потомков, несомненная заслуга Н.С.Авиловой.  Но обо всем по порядку.

Жизнь Натальи Сергеевны Авиловой могла бы лечь в основу остросюжетного литературного произведения, столько в ней резких поворотов и трагических событий, как и у многих наших соотечественников, рожденных накануне революции 1917 года.  Наряду с виражами судьбы, столь типичными для этого времени:  арестом по доносу отца, а затем и отчима, ограничениями в образовании, тяготами сначала послереволюционного, а затем военного времени, ее поджидала и масса других трудностей. Вот некоторые, изложенные ею самой в неопубликованных воспоминаниях.

«Я росла в семье Сергея Никандровича Астахова, не подозревая о том, что я не его дочь. Детство моё было счастливым и обласканным. Мама и Лев Михайлович Авилов [Старший сын Лидии Алексеевны, настоящий отец Н.С.Авиловой. Здесь и далее примечания К.В.Авиловой] меня обожали и баловали. К моменту моего появления на свет у мамы и Сергея Никандровича было трое детей – два сына, Сергей и Борис, и дочь Варвара. Со Львом Михайловичем я была в нежной дружбе, которая с годами всё крепла и крепла. Но своей семьи Лев Михайлович и Варвара Александровна создать не могли, не хотели разбивать давно сложившуюся семью, травмировать детей. Было решено, что они поженятся, когда старшие дети станут самостоятельными.         Забегая вперёд, скажу, что осуществить эти планы удалось только в 1932 году, в ссылке в Сибири.

Мама не могла и не хотела бросать семью, а Лев Михайлович не мог и не хотел разрушать семью своего друга. Таким образом, я родилась в чужой семье, юридически будучи дочерью С.Н.Астахова, нося его фамилию и отчество. А мой родной отец жил то на квартире в Гагаринском переулке, то у нас на Новинском бульваре, как-то всегда «при Астаховых». <…> Мне никогда не приходило в голову задать себе или Льву Михайловичу вопрос, почему же мы так дружны? Он был всегда рядом, и я обожала его. Я не знала, что я дочь своего отца. Поэтому мне очень трудно называть его сейчас отцом. Я звала его как чужого, как дальнего родственника – Лёва. <…>  Я не понимала, почему я так люблю Лёву, и не пыталась осознать причину своей любви. Со стороны всех, кроме матери, я ощущала равнодушие, даже враждебность к себе, но скрытые, неявные. <…>  До семнадцати лет я так и не могла понять: почему я такая чужая в этой семье?  Спрашивала маму: «Почему папа меня не любит?» <…> Когда бабушка [Лидия Алексееевна Авилова] поселилась с нами, я звала ее «тетя Лида» как сестра Вава. Лидия Алексееевна поговорила с Лёвой, и он велел мне звать ее «бабушка». Я недоумевала, но подчинилась. Спросила у мамы: почему «бабушка»? Она ответила уклончиво:  «Ну, ей так хочется…» Непонятно!

Если бы я была Лёвиной любимой дочкой легально, может, и не было бы всех этих недоразумений и сцен. Много чего не было бы. Спасая мамину семью, Лёва и мама исковеркали не только свою жизнь, но, в известной степени, и мою…<…>

Как дочь служащего, «казака из крестьян», как писалось в анкетах, меня никуда не берут, ни в девятилетку, ни в техникум… <…> Лёва мечтал, что я поступлю в университет, он был горячим поклонником женского образования. Его родная и двоюродная сестры учились на Высших женских курсах.

Весной 1931 года мой отец Лев Михайлович Авилов был арестован и осуждён по 58 статье как «вредитель» («дело Промпартии»). В это время он работал в Госплане, был непосредственным участником составления первого пятилетнего плана, работал под руководством экономиста, председателя Госплана РСФСР, А.М.Лежавы в близком сотрудничестве со специалистами В.П.Смирновым и М.М.Шульгиным… Все были репрессированы! <…>Это была первая рана, первое серьёзное горе. Это был шок на всю жизнь!

<…> Его заставляли «назвать сообщников» по «вредительству». Так же, как его самого назвали. Но он никого не назвал – ведь никакого вредительства не было – и получил пять лет концлагеря. Для 1931 года это было очень много. <…> Самое изумительное, что он не винил того человека, который его предал. «Не все могут выстоять, не все могут быть героями», – сказал он мне. Но значит, раз не все могут быть героями, то сам-то Лёва был герой!? Впрочем, я в этом и не сомневаюсь. Ведь он твёрдо знал, что ничего не сделал, никакого «вредительства». Ни он, ни его начальство, ни сослуживцы. А раз так, то и сознаваться было не в чем. И заставить его было невозможно. Как я хорошо представляю себе эту твёрдость духа, эту абсолютную невозможность подлости! А каково ему было! <…> Мало того, что он не назвал сослуживцев, он не сознался и в том, что у него есть семья. У него добивались – кто его жена, он отвечал, что у него нет жены, спасая нас от репрессий. Так и не сказал.

<…> Трудно было вообразить, что его личная катастрофа 1931 года наложит отпечаток на всю его дальнейшую судьбу. Что работать, быть человеком ему больше не будет позволено. Он постоянно ждал перемен, амнистии… Реабилитация пришла только через четыре года после его смерти –  в 1954 году.

<…> В начале 1932 года мы поехали к отцу. Денег, как всегда, не было, что-то продали, кажется, мебель… Уезжая из Москвы, мы совершенно не думали о дальнейшем. Мы могли быть с ним, это было главным. А между тем, как только мы уехали, работник домоуправления Колычев вселился в нашу комнату, выкинув наши вещи в тёмную кладовку. Так что, когда я через полгода вернулась, чтобы не потерять московской прописки, я так и поселилась в этой кладовке.

Тяжелые месяцы без работы, без продовольственных карточек… Помогали бабушка Лидия Алексеевна и папа Сергей Никандрович. <…> Началась паспортизация. Мне паспорта, конечно, не дали – не работаю, не учусь…  Мне постоянно снился сон про мое одиночество. Я на людной вечерней площади в Москве. Идет дождь, в асфальте отражаются огни, автомобильные фары. Очень людно, все куда-то спешат: домой, в гости, в кино. Много смеха и веселых лиц вокруг. А мне идти некуда. Я одна. Дома нет. Никого и ничего, я одна в целом мире. <…> Наконец устраиваюсь в Рустрамдепо – Русаковский трамвайный парк на краю Москвы, у Преображенской заставы. Езжу туда к восьми часам утра. Вечно опаздываю, но… живу!

<…> Осенью 1933 года я заболела тяжелой стрептококковой ангиной и чуть не умерла. Даже стрептоцида тогда не было, не говоря уже об антибиотиках. Бабушка устроила меня в хорошую больницу к известному профессору А.И.Фельдману. Меня спасли, сделав несколько раз переливание крови. Позднее профессор А.И.Фельдман проходил по «делу врачей» и был объявлен «вредителем». Ему повезло, и он дожил до 1958 года.

<…>  Поправившись, я поступила на курсы подготовки в ВУЗ. Но осенью 1935 года они закрылись.  Я нашла что-то подобное, чтобы весной сдавать экзамены за рабфак, приравненный к среднему образованию. Но о поступлении в институт можно было только мечтать: преимущества отдавались детям рабочих и крестьян. Или надо было иметь двухлетний стаж работы на заводе. Конечно, надо было пересилить себя и идти на завод. Но для меня это было что-то совершенно немыслимое, черное и страшное. И вот весной 1936 года выходит постановление о свободном конкурсе! Только тут я по настоящему поняла, что это постановление снимает с меня мою неполноценность, мое изгойство, ставит меня на равную ногу с другими поступающими, «абитуриентами»!

Итак, я поступила в педагогический институт. Почему в педагогический? Я совершенно не собиралась стать школьным учителем. Боже упаси! Мне казалось, что единственное, чем я могу заниматься – это литературой. О русском языке и речи не было. А заниматься литературой можно было, учась на литературном факультете пединститута, их было четыре, или ИФЛИ – Института философии, литературы, истории. После войны ИФЛИ влился в университет. Этого ИФЛИ я ужасно боялась, туда шли из десятилетки, мне казалось, что там конкурса я не выдержу. И я пошла на литфак пединститута.

            В 1937 году, 27 сентября, был арестован Сергей Никандрович Астахов, мой «юридический» отец, первый муж мамы, в семье которого я росла и которого – до семнадцати лет – считала своим настоящим отцом. 27 сентября 1937 года вечером в маминой комнате он ужинал. Я зашла к нему. Мы вместе выпили за мамино здоровье. «Давай выпьем за мамочку!» – это был день её рождения, и он всегда помнил его. Это были последние слова, которые я от него слышала.

В ссылке он прожил недолго, меньше года. Ведь ему было под семьдесят! <…>

Вспоминаю Сергея Никандровича с большой нежностью. В 1954 году он был реабилитирован «за отсутствием состава преступления». И вспоминая его, думаю: ведь мой отец отнял у него маму, которую он очень любил… И никогда у него не было никакой враждебности, жили вместе, одной семьёй, вместе справляли праздники, переживали трудности первых лет после 1917 года, да и последующие. Конечно, ради детей, в первую очередь. Но не только. Просто были благородные люди.

Я сочла своим долгом сказать в институте об аресте Сергея Никандровича, моего официального отца. «Сын за отца не отвечает!», — сказала формулой тех дней комсомольская активистка Нила Никашина. В 1940 году меня именно поэтому не взяли в аспирантуру. Очень грубо шуганули. Удалось поступить в аспирантуру пединститута им. К.Либкнехта. Мне было безумно трудно. Ведь семинаров в пединституте не было, а занимались мы вместе с историками, которые были еще в вузе хорошо подкованы. Экзамены пришлись на первую неделю войны.

С окончанием аспирантуры в 1943 году кончилась моя юность. Война. Холод и голод. И вот удивительно как судьба ввергала меня в чиновничью деятельность! После Рутрамдепо, после того как я окончила аспирантуру и стала филологом, сектор  педвузов Наркомпроса! По иронии судьбы в мое подчинение попал Горпед, где я была в аспирантуре. В ведомостях я нашла характеристики аспирантов. Против моей фамилии стояло: «талантливый способный аспирант» (!) Скука была смертная, и все время задерживали допоздна. Рождение дочери помогло мне уйти из Наркомпроса, тогда были такие законы, что иначе не отпускали, прямо крепостное право! Год я болталась без работы на иждивенческой карточке. И тут меня по рекомендации взяли на младшего без степени (1400р) в сектор В.В.Виноградова Института Языкознания АН СССР, где директором был академик С.И.Обнорский. И началось мое длинное, длиною в жизнь, существование в Институте, с 1947 по 1979 год – вся сознательная жизнь!»

 

Н.С.Авилова проработала в Институте Русского Языка АН СССР 32 года, начав с младшего научного сотрудника без степени, а закончив доктором филологических наук.

«В марте 1953 года мне предстояло защищать [кандидатскую] диссертацию. Стала оформлять документы, и тут начались биографические неприятности. В институте вылавливали детей репрессированных и увольняли с волчьим паспортом. И опять по ночам я лежала без сна, умоляя его [покойного мужа] спасти нас оттуда. Спасла нас смерть Сталина».

 

После войны Н.С.Авилова   с матерью и дочерью жила в Москве близ Арбата, в небольшой, «уплотненной» еще до войны коммунальной квартире, когда-то принадлежавшей ее арестованному отцу.

«Что такое была коммунальная квартира? Коммунальная, то есть общая квартира, образовывалась так: для какой-то семьи данная квартира считалась – обычно домоуправлением и общественностью дома – слишком просторной. Жильцам этой квартиры, то есть семье, в ней проживающей, оставлялась одна-две комнаты, остальные заселялись посторонними людьми. Как это делалось – см. М.А.Булгаков «Собачье сердце». Таким образом, коммунальная квартира формировалась из бывших владельцев этой квартиры и новых жильцов, подселённых к ним. Это называлось уплотнением. Одни уплотняли, другие были уплотняемы. Насколько эти люди подходили друг к другу, конечно, никого не интересовало. Я была членом семьи, которая была уплотняема. Ввиду этого вновь въехавшим жильцам было совершенно ясно, что люди, жившие в большой благоустроенной квартире, относятся к категории «буржуев недорезанных», с которыми считаться нечего и которым надо почаще об этом напоминать. Когда наступил 1937 год и многие наши друзья исчезли в застенках ГПУ, нам стали кричать не стесняясь: «Вам давно пора быть там, где ваши друзья…»

В коммунальной квартире не прекращался калейдоскоп соседей: кто-то выезжал, кто-то вселялся на освободившееся место. Уже в начале 1970-х очередная соседка, заняв 6-метровую комнатку, обнаружила, что закуток в углу кухни забит старыми вещами. Она тут же заявила свои претензии на эту площадь, написала заявление в общественный суд и куда-то еще. После непродолжительных препирательств старожилы нехотя занялись «разбором завалов».

Здесь надо сделать отступление и вспомнить знаменитого в свое время литератора и исполнителя устных рассказов И.Л.Андроникова. Он часто выступал и перед сотрудниками Института Русского языка. Одним из самых популярных и ярких был его рассказ «Загадка Н.Ф.И.» о расследовании неизвестных страниц жизни М.Ю.Лермонтова. Его слушали, «разиня рот». Есть в этом рассказе эпизод разбора сундука с вещами Христины Сергеевны Маклаковой, внучки загадочной Н.Ф.И (Наталии Федоровны Ивановой).

«Наконец водворили его [сундук] в комнате. Маклакова принялась за разборку. И тут пошли из него такие вещи, каких я вовсе никогда и не видывал», — пишет И.Л.Андроников.

Полагаю, что нечто подобное испытала моя мать, когда под кипами старых газет, одеял и прочего хлама, на котором очень любил спать наш кот,  обнаружились давно забытые предметы, например блестящие подсвечники на малахитовых подставках.  Впрочем, чего-то действительно ценного там не было, видимо ушло на барахолку еще до войны. Зато в коробке из-под шляп нашлась стопка перевязанных веревочкой мелко исписанных тетрадок, оказавшихся дневниками писательницы Лидии Алексеевны Авиловой. Еще свежа была память об аресте старшего сына Л.А. Постоянное ожидание «гостей», которые могли нагрянуть в любой момент, особенно ночью, всем известно по стихам А.Ахматовой и О.Мандельштама. В таком ожидании семьи московской интеллигенции жили годами. Арестам обычно предшествовали обыски, когда все в квартире переворачивалось вверх дном. Любая записка, а тем более дневники, могли стать смертным приговором. Особенно это относилось к семьям, где уже были репрессированные. В такой обстановке было небезопасно хранить семейные архивы. Удивительно, что они все-таки сохранились.

 «Так и стоит в глазах бабушкина фигура, — пишет Н.С., — с трудом продирающаяся между диваном и столом, на котором делали все: готовили обед, ели, Миша (внук) делал уроки, бабушка писала… Полулежа на диване, зажатая между столом и зеркальным гардеробом, на пятачке стола, освобожденном от посуды и объедков, а чаще – на коленях. Вот передо мной ее тетрадки. Почерк неровный, скользящий. «Очень трудно писать», — жалуется она как-то в одной из дневниковых записей».

Часто напрашивались аналогии с находками И.Л.Андроникова. И сундук, и «коммунальный» кухонный угол  оказались хранителями сокровищ.

«Тетрадки лежат, — пишет Н.С., а я выполняю план в Институте Русского Языка…И вот, зимой 1978 года, я вдруг поскользнулась на нашем обледенелом теплостанском тротуаре, упала и сломала руку. И получила долгосрочный больничный лист. Ничего срочного в моем институтском плане не было, я только что была утверждена в докторской степени, и тут я решила осуществить, наконец, свое давнее намерение. Я достала тетрадки Лидии Алексеевны, поставила левую руку, упакованную в гипсе, на локоть вверх кистью и, укрепившись таким образом, взялась за чтение и выборку дневников. И получилась большая рукопись, которую я переложила семейными фотографиями. Я работала вдохновенно, и вот рукопись готова. Но что с ней делать? Кто больше всего может заинтересоваться?»

Для переговоров с серьезным издательством нужна была не просто рекомендация, а очень солидная профессиональная поддержка. Первый, к кому Н.С.Авилова обратилась с этой проблемой, был, конечно, Ираклий Луарсабович Андроников. По ее представлениям, человек, сам переживший такую творческую удачу, мог не только по достоинству оценить подобный факт, но и посодействовать его обнародованию.  Не тут-то было! Реакция знаменитого литературоведа была чрезвычайно сдержанной и организационных последствий не имела: «Я не вижу материалов для опубликования».  Еще несколько попыток получить содействие и рекомендации литераторов и литературоведов окончились ничем.

Еще в 1965 году в журнале «Юность» на глаза Н.С. Авиловой попался рассказ И.А.Гофф «Цветы девицы Флоры» о визите Л.А. Авиловой к больному А.П.Чехову.  Написать письмо в редакцию журнала было делом нескольких минут. Это письмо стало началом тесных творческих отношений И.А.Гофф и моей матери. Начавшись с обсуждения повести Лидии Алексеевны «А.П.Чехов в моей жизни», они перешли в многолетнюю эпопею продвижения рукописи воспоминаний к печати.

Инна Анатольевна сразу прониклась идеей публикации воспоминаний и дневников Л.А. Авиловой. Но даже ей, члену Союза писателей СССР с именем, было не так-то просто обратить мечту в реальность. Нелегко было привлечь внимание крупного издательства к творчеству Л.А.Авиловой. И.А.Гофф использовала публикации Л.А.Авиловой разных лет, дневниковые записи, ее переписку, архивные и другие источники, проведя собственное скрупулезное литературное расследование. Публикация очерков «Переполненная чаша» и «Двух голосов перекличка» в 4-м и 12-м номерах журнала «Новый мир», главного «толстого» литературного журнала СССР, за 1981 год, стала ключевым моментом в подготовке рукописи к печати. После выхода очерков в «Новом мире» появилась реальная перспектива  издания книги. В 1984 году сборник «Л.А.Авилова. Рассказы,  воспоминания», тщательно подобранный Н.С.Авиловой и снабженный ее комментариями, с предисловием И.А.Гофф вышел в издательстве «Советская Россия» тиражом, который сегодня кажется немыслимым – двести тысяч экземпляров. Благодаря этому книгу и сегодня можно купить.

Почему для Н.С.Авиловой было не просто важно, а совершенно необходимо сделать найденные дневники своей бабушки достоянием читающей России, напомнить соотечественникам имя полузабытой русской писательницы? Причина гораздо глубже, чем понятное желание поделиться творческим фамильным наследием. Наталья Сергеевна считала себя в неоплатном долгу перед Л.А.Авиловой и, способствуя изданию ее воспоминаний,  пыталась хотя бы отчасти вернуть этот долг. Благодаря сложным отношениям в семье ей долго не было известно, что Л.А. – ее родная бабушка. Из каких-то предубеждений ей не говорили, что Лев Михайлович Авилов, старший сын Л.А., – ее отец. До 18 лет она считала отцом своего отчима Сергея Никандровича Астахова, первого мужа матери, чье отчество носила. Отъезд Л.А. на два года в Чехословакию еще усугубил их отчуждение. После возвращения Л.А. была занята уходом за больной энцефалитом дочерью и воспитанием внука. Она не могла уделить внучке и лишней минуты. А затем в 1930 году умерла дочь, а в 1931-м арестовали сына… Н.С.Авилова:

«Отчетливо я стала помнить Лидию Алексеевну с весны 1924 года, когда она вернулась из Чехословакии с больной дочерью и четырехлетним внуком. Мне было девять лет. Тут наши жизни, если можно так выразиться, столкнулись вплотную и оставались в таком состоянии на протяжении двадцати лет. … Что помнится из нашего общения первых лет? Тех лет, когда Лидия Алексеевна была поглощена своим несчастьем – неизлечимой болезнью любимой дочери и воспитанием внука? А я была счастливым, обласканным ребенком в большой семье и, живя в одной квартире с Лидией Алексеевной, мало задумывалась о ней и ее жизни, тем более, о ее личности. Думаю, что по молодости лет я и не подозревала о том, что она писательница. Я была занята своими отношениями, дружбами и увлечениями. Может быть, несмотря на возраст, я была бы внимательнее к жизни Лидии Алексеевны и ее трудностям, если бы кто-нибудь обратил мое внимание на все, происходящее с ней. Помню такой разговор: «Наташечка, его (Мишу) надо жалеть, он сирота!» С такой горечью был послан мне этот призыв! Нет, я не отозвалась. Боясь и внутренне отталкиваясь от Нины, как всегда дети отталкиваются от больных и инвалидов, я этим восстановила против себя Лидию Алексеевну. Она не видела во мне родного ребенка, я была для нее членом чужой семьи, достаточно бездуховной. Не зная и не подозревая о том, что Лидия Алексеевна – моя родная бабушка и конечно не чувствуя значительности ее личности, я боялась ее, ее холодного взгляда, ее поджатых презрительно губ. Меня обязали ходить к ней здороваться, быть вежливой, отвечать на вопросы. А я старалась уклониться от встреч, даже пряталась, завидев ее! «Я тебя несколько дней не видела», – холодный упрек мне. Такой холодный! Теперь, только теперь я обрела уверенность, что вырази я любовь к ней, особенно к Мише, я бы растопила тот холод, который всегда ощущала. Но меня надо было на это натолкнуть, что-то объяснить. Этого не случилось, и кроме страха в душе моей не было ничего. Все же Лидия Алексеевна как-то старалась принять участие в нашей общей жизни. Помню, на каком-то празднике затеяли маскарад, и бабушка с Ниной в нем участвовали. Для нас с  Мишкой Лидия Алексеевна писала пьески. Одну, на французском языке, мы разыгрывали вдвоем. Другая пьеска была по-русски, и для ее постановки были приглашены мои подруги. Это была сказка под названием «Внуки бабушки Яги», где Мишка был Каприз, я – Хулиган, а подруги – другие детские пороки — Зависть, Лень и тому подобное. «Благодетельница мать, как изволишь поживать?» – пели мы хором. А баба Яга отправляла нас к людям, чтобы мы передавали им свои пороки. Нарисовали программки, пригласили гостей и с увлечением разыгрывали эту пьеску. Вот так все и тянулось. Живя в соседних комнатах одной большой квартиры, на общих дачах летом, мы по существу были чужими. Я перебираю в памяти эти отдельные воспоминания о нашем общении и ловлю себя на мысли о том, что все могло бы стать иначе. Но не стало!»

Чувство вины, которую ей не удалось искупить, всегда угнетало Н.С.Авилову, когда она вспоминала эти годы, особенно, после того как сама стала матерью.

«Наши отношения с Лидией Алексеевной окончательно нормализовались позднее, когда я поступила в 1936 году в институт. Тут у нас часто бывали беседы на литературные темы, и, мне кажется, Лидия Алексеевна признала-таки во мне родную душу, чего не было в детстве. Она очень ценила мое знание русской поэзии. Помню, она как-то позвонила и спросила, почему она не может найти у Фета стихотворение «Запад гаснет в дали бледно-розовой…» — «Потому что это Алексей Константинович Толстой!» — «Ну вот, я знала, что ты меня выручишь!», — сказала она. Я не придала этому разговору никакого значения, а теперь так им горжусь! Потом я узнала, что для нее что-то перепечатывает ее любимая племянница Н.Ф.Страхова. Затем несколько раз собирались знакомые и друзья, и она нам читала отрывки из этой рукописи».

Рукопись главной повести Лидии Алексеевны «А.П.Чехов в моей жизни» была опубликована через четыре года после ее кончины, а дневники и воспоминания нашлись только спустя годы после смерти всех ее детей. Сожалея об этом, Н.С.Авилова твердо решила опубликовать хотя бы часть записок. Когда ей это ценой немалых усилий удалось, она написала:

— «У бабушки не было настоящего тепла ко мне: все было отдано Нине и Мише. Вероятно, в этом была и моя вина. Книга Лидии Алексеевны (1984), в которую я вложила всю душу, надеюсь, стала данью моего запоздалого чувства признательности и уважения к таланту Лёвиной обожаемой матери».

Авилова Ксения Всеволодовна, биологический факультет МГУ имени М.В.Ломоносова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

§699 · Июль 30, 2015 · N4 · · [Print]

Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта