(Галина  Хотинская-Каллис беседует с Юлией Чуковой- автором книги «Сергей Иванович Вавилов и термодинамика люминесценции в моей жизни»)

 

Моя собеседница Чукова Юлия Петровна

окончила

— с золотой медалью  школу № 79  (Москва),

— с отличием  физический факультет  Московского государственного университета

имени М.В. Ломоносова,

— аспирантуру  Физического института им. П.Н. Лебедева  АН СССР.

 

Кандидат физико-математических наук,

старший научный сотрудник.

Автор термодинамической теории эффективности изотермического преобразования энергии в необратимых процессах   системами, взаимодействующими с электромагнитным  излучением.

 

Опубликовала  более  300 статей  по термодинамике, люминесценции,  физике полупроводников, экологии, медицине, минералогии, географии, философии, математике и этике, а также 25 книг.

Эксперт ЮНЕСКО.

Биография включена  в   справочники: Dictionary of international biography, Outstanding scientists of the 21st century, 2000 outstanding intellectuals of the 21st century, Great minds of the 21st century, World who’s who of women, Pinnacle of achievement и другие.

 

Г.Х.

Известно, что диалогическое понимание своего предмета  (а мне предстоит разговор о физике с незаурядной женщиной-учёным), как утверждал М.М.Бахтин, «разговор с ним» есть не механическое анатомирование, а ценностно-смысловое выражение внутреннего мира личности.

Слово «диалог» в переводе с греческого означает разговор – беседу в форме вопроса-ответа. В русской поэзии, как мы помним, имеется знаменитый разговор «книготорговца с поэтом», А Пушкиным, в котором речь идёт о творческом кредо автора.

Юлия Петровна, я хочу выстроить мою беседу с Вами в виде диалогического нарратива, чтобы адекватно понять смысл ваших научных идей. Великий М.М. Бахтин понимал диалог как форму познания и существования, где постигается человек и его бытие.

Ваша книга «Сергей Иванович Вавилов и термодинамика люминесценции в моей жизни» (2014. Москва, Из-во Мегаполис) носит исключительно диалогический характер и насыщена высоким эстетико-этическим зарядом. В ней Вы подобно Лукиану создаёте диалоги о научных богах,  о смерти в науке, о любви и бессмертии. В Вашей книге активно присутствует Ваша ценностная оценка и разно-плоскостные диалогические отношения между всеми позициями говорящего научного мира. Вы подобно Томасу Аквинату суммируете свой научный опыт. Известно, что Мартин Бубер придавал диалогу характер эстафеты научного знания и заострял ключевую позиции  автора для выяснения научной истины.

 

Вопрос первый: Что побудило  Вас заняться термодинамикой люминесценции и как это связано с научными работами Сергея Ивановича Вавилова?

 

Ю.Ч.

Большую часть ХХ века люминесценция была передовым фронтом науки с сильной ориентацией на промышленное использование в светотехнике, телевидении, визуализации невидимых изображений, люминесцентном анализе объектов неорганического и органического происхождения. Одним из главных направлений было создание люминесцентных ламп. Эти работы проводились под общим руководством С. И. Вавилова  в трех институтах (ФИАН, ВЭИ  и ГОИ). В ФИАНе  С. И. Вавилов был директором и руководителем лаборатории  люминесценции. Во  Всесоюзном электротехническом  институте  (ВЭИ) этим занималась только что организованная  Вавиловым  лаборатория источников света, которую   возглавил  Валентин Александрович  Фабрикант, выпускник физико-математического факультета МГУ, бывший студент  Вавилова.  В  Государственном оптическом институте (ГОИ) в Ленинграде  Вавилов в течение десяти лет был заместителем директора по научной работе.

Первые лабораторные образцы люминесцентных ламп в СССР были изготовлены  в 1938.  А в 1940 году в ВЭИ уже появились макетные образцы, пригодные для серийного производства  ламп дневного света. Макетные образцы были изготовлены  руками Фатимы Асланбековны Бутаевой, сотрудницы  Фабриканта и его ровесницы. Их передали для внедрения на Московский электроламповый завод и московский завод “Светотехник”.  В 1941г. планировалось начать  промышленный выпуск  люминесцентных ламп на московских заводах.  Война изменила ситуацию, но после войны в 1948 году Московский электроламповый завод начал серийный выпуск люминесцентных ламп.

В 1951 году за разработку в СССР люминесцентных ламп были удостоены звания лауреата Сталинской премии второй степени С. И. Вавилов, В. Л. Левшин, М. А. Константинова-Шлезингер, В. А. Фабрикант, Ф. А. Бутаева и  В. И. Долгополов. Главный корпус Московского государственного  университета им. М.В. Ломоносова, открывшийся в 1953, частично  уже имел  люминесцентное освещение.

Промышленный выпуск люминесцентных ламп в США был начат ещё до войны. Коэффициент полезного действия (КПД) люминесцентных ламп был в  несколько раз выше  КПД лампы накаливания, срок службы больше, и только наличие паров ртути в колбе лампы делало небезопасным для здоровья населения использование их для бытового освещения. Поэтому их использовали преимущественно для освещения промышленных  объектов.

 

Каждый раз, когда какое-то явление выходит в сферу широкого технического применения, встаёт вопрос о предельном КПД основанных на нём устройств. Так было в ХIХ веке с тепловыми двигателями, то же самое повторилось в первой половине ХХ века с люминесценцией.

Первые энергетические измерения  в люминесценции были выполнены С.И. Вавиловым в 1927. И сразу выяснилось, что для некоторых веществ квантовый выход люминесценции   очень высок, например, для раствора  флюоресцеина в воде – около 80%.   В  условиях  промышленного использования  люминесцентных ламп вопрос предельной величины энергетического выхода люминесценции (или КПД) был весьма актуален.

И здесь, как это часто бывает в науке, обозначились две противоположные точки зрения учёных. Одну впервые высказал  Филипп Э.А. Ленард (1862 – 1947). Он был одним из первых лауреатов Нобелевской премии (1905),  присуждённой ему  «за исследование катодных лучей».  Он считал (без каких-либо доказательств), что энергетический выход  люминесценции (отношение излучённой энергии к поглощённой) не может превышать единицу (1928г.). Его позиция  подтверждалась всеми тогда известными экспериментальными измерениями энергетического выхода люминесценции (КПД).

Немецкий физик П. Прингсгейм (1881 – 1964), который в биографическом справочнике «Физики» Ю.А. Храмова   назван «одним из пионеров в исследовании люминесценции», не согласился с  Ленардом  в статье, опубликованной в 1929 г.  Именно эти высказывания стали основой  жёсткой дискуссии, известной  как спор Вавилова и Прингсгейма, ибо  советская школа люминесценции во главе с  академиком  С.И. Вавиловым (1891 – 1951), в последние шесть лет жизни  президентом Академии наук СССР, заняла позицию Ленарда. Но в отличие от Ленарда,  Вавилов  решил дать этому утверждению научное подтверждение.

Прингсгейм и Вавилов были не просто знакомы, у них была совместная работа, которая датируется  1926 годом.  По мнению С.И. Вавилова  Прингсгейм  — это «выдающийся немецкий физик, непрерывно экспериментально работающий по вопросам люминесценции свыше 30 лет». Они использовали разные методы поиска истины. На публикации Прингсгейма  отвечал лично С.И. Вавилов. Некоторые из его коллег также публиковали статьи на эту тему.

Сергей Иванович Вавилов был очевидным лидером в исследованиях люминесценции в СССР, а возглавляемая им советская школа люминесценции занимала лидирующие позиции в мире. Именно Вавилову принадлежит честь дать полное определение люминесценции. До него люминесценцию определяли по Видеману как избыток над температурным излучением тела. Сергей Иванович дополнил определение требованием  длительности излучения, существенно превышающей период световых колебаний, что позволило отделить  люминесценцию от рассеяния, отражения, свечения Вавилова-Черенкова и др.

Именно Вавилов сформулировал два закона  для  энергетического  выхода люминесценции. Первый закон гласил: «Абсолютное значение энергетического выхода люминесценции не может превышать единицы». Второй закон определял изменение энергетического выхода при изменении длины волны  возбуждения. Эти законы хорошо соответствовали широкому кругу экспериментов на растворах люминофоров  и изучались на кафедрах  оптики всех университетов  СССР, где такие кафедры существовали.

Возражая Ленарду, Прингсгейм предложил конкретную модель люминесцирующей системы, которая  позволяет получить энергетический выход выше единицы. В люминесценции обычно измеряют квантовый выход, который во многих люминесцирующих  системах  может быть очень высок и близок к единице. Если он близок к единице для антистоксова излучения, когда энергия излучённого кванта выше энергии поглощённого кванта, то это оставляет надежду на получение энергетического выхода, превышающего единицу. Модель Прингсгейма основана на антистоксовой люминесценции газообразного натрия. Его спектр при возбуждении линией кадмия 508,6 нм содержит четыре антистоксовы линии и ни одной стоксовой линии заметной интенсивности.

Если Прингсгейм основывал свою позицию на конкретной модели, то Сергей Иванович положил в основу  термодинамический  подход. В то время в  науке  «царил» цикл Карно. Термодинамика запрещает КПД выше единицы для цикла  Карно. И это самый жёсткий запрет, известный  в области естественных наук. Утверждение, что КПД не может превышать единицу было общепринятым, или  парадигмой. Позиция Вавилова соответствовала парадигме, а позиция Прингсгейма – нет.

С.И. Вавилов рассмотрел многоступенчатый цикл преобразований, включающий  световую энергию, и пришёл к выводу, что энергетический выход люминесценции или предельный коэффициент полезного действия (КПД)  не может превышать  единицу.

Но  цикл Карно был предложен для тепловой машины, а люминесцирующее тело не было тепловой машиной.  Более того, оно не могло рассматриваться как изолированная система, на что указал Прингсгейм, который обратил внимание на то, что  люминесцирующее тело и приёмник его излучения не есть замкнутая система, так как всегда существует внешний источник, служащий для возбуждения люминесценции. Во многих случаях таким источником  является  Солнце.

Спорящие стороны не могли переубедить друг друга: не хватало аргументов.    К середине ХХ века дискуссия зашла в тупик, и С.И. Вавилов решил привлечь внимание Л.Д. Ландау к этой проблеме, подчеркнув важность строгого термодинамического анализа вопроса.

В это время Ландау был не просто профессором Московского университета, он был весьма известным физиком-теоретиком.  Полученный им результат  опубликован в 1946 г. в  советском  журнале  J. Phys. USSR  на английском языке, что тогда было привычным делом. На русском языке  статья была впервые опубликована (уже после смерти Ландау)  в 1969 году   во втором томе собрания трудов Л.Д. Ландау. Работа  «О термодинамике   фотолюминесценции» была  единственной работой по люминесценции, выполненной Ландау.

 

Ландау показал, что если не принимать во внимание энтропию люминесценции, то  термодинамика  запрещает КПД  выше единицы. Но как сказал много позднее  лауреат Нобелевской премии по физике 1979 года  Стивен Вайнберг, термодинамика – это наука, изучающая температуру и энтропию. А если включить в рассмотрение энтропию люминесцентного излучения, то тогда термодинамика разрешает КПД  выше единицы  и  для антистоксовой, и для стоксовой области излучения. И хотя  Ландау  написал в статье, что «относительный выход люминесценции превышает единицу лишь на незначительную величину, даже когда это допустимо термодинамически», тем не менее, по существу статья Ландау  свидетельствовала в пользу   позиции Прингсгейма.

Сергей Иванович Вавилов  в своих  последних  работах  ссылается на эту статью Ландау.

 

 

Вопрос второй: Вас глубоко волнует тема предвосхищения в науке, прогноза,  знания наперёд. Ваши научные герои – проницательные  мастера научного предвидения. Кого бы Вы могли из сегодняшних физиков поставить рядом с такими гигантами научного мышления, как Лебедев, Сахаров, Вавилов и Ландау?

 

Ю.Ч.

Иоганн Кеплер в попытке объяснить, почему хвосты комет, входящих в нашу солнечную систему, всегда   направлены  от Солнца, предположил уже в 1619 году, что свет может иметь механический эффект.   Важные вклады в теорию так называемого “светового давления” были сделаны  Джеймсом  Клерком Максвеллом в 1873 и Альбертом Эйнштейном  в 1917. Эйнштейн показал, в частности, что поглощение и эмиссия фотонов атомами изменяют линейный импульс атомов.

В этом плане интересны  также эффект Комптона (1923) и камера Вильсона (1912), которые отмечены  единой (совместной) Нобелевской премией в 1927 году.

В  1997 году   Шведская Академия наук присудила Нобелевскую премию  по физике трём зарубежным учёным, получившим охлаждение  под воздействием луча лазера. В нашей стране  такие работы связаны с именем Летохова В.С., который по всему должен был войти в число награждённых, но… не вошёл. Я попросила Владилена Степановича прислать мне все материалы по этому вопросу. И он прислал  увесистый почтовый пакет формата А4.

Я  очень внимательно просмотрела все вложенные в пакет материалы. Искала   реакцию Академии наук. Её не было! Мне пришлось крепко задуматься, ибо,  как говорится,  всю  жизнь знала, что первым экспериментально доказал существование светового давления наш соотечественник  Пётр Николаевич Лебедев (в период с 1899 по 1907). И  даже однажды видела установку, на которой он это сделал… В ФИАНе,  носящем его имя… Небольшая компактная, я бы даже сказала, изящная установка… А утверждение, что опыты по световому давлению принесли ему всемирную славу, мне известно со студенческой скамьи. Так же, как слова  Уильяма Томсона (лорда Кельвина): «Я  всю жизнь воевал с Максвеллом, не признавая  его светового давления, и вот…Лебедев заставил меня сдаться перед его опытами». И не раз на разных научных заседаниях слышала, что не получил Лебедев Нобелевской премии только по причине ранней смерти (в 1912  в возрасте  46 лет). И как материальное подтверждение этих его успехов у входа в здание физического факультета  Московского университета имени М.В.Ломоносова стоит под ветрами и дождями памятник П.Н. Лебедеву. Почему же Нобелевский комитет не упомянул его в меморандуме в разделе «Исторический фон»? Члены комитета забыли об этом? Или просто не знали?   Очень может быть, что просто не знали. Теперь работы Лебедева – работы столетней давности… О таких работах международная научная общественность наверняка помнит, если они отмечены Нобелевской премией. Но работы Лебедева не были удостоены никакой премии, хотя были крупным шагом вперёд в экспериментальной физике. Они проставили завершающую точку в дебатах о световом давлении. О них, конечно, знали те члены Нобелевского  комитета, которые функционировали в начале ХХ века. Но они ушли… Сколько раз с тех пор сменялся состав комитета?!! Новый состав вполне мог и не знать…

А наша Академия наук? Она тоже не помнит этого? Почему на это не отреагировал никто из наших учёных? Ни Президиум РАН, ни отдельный академик или член-корреспондент? Или, может быть, в прекрасном здании на краю Нескучного сада  нобелевских меморандумов не читают?  Или там образование недостаточное, чтобы понять написанное? Вопросы звучат остро и даже грубо. Но третий вопрос, который нужно присоединить к этим двум, моя рука вообще писать отказалась…  Нет, я — не сторонница скандалов. Но на оплошность можно было  указать Нобелевскому  комитету?? По-моему, даже нужно было. Этого требует высокий статус научной истины. И, на мой взгляд, Президиум  АН существует как раз для решения таких вопросов. Или я ошибаюсь? Честно признаться, мне очень интересно узнать (чего я, видимо, никогда не узнаю!!!), как такое могло случиться. Неужели новое поколение членов Нобелевского комитета недостаточно хорошо  знакомо с историей физики?

А сотрудники Физического института имени Петра Николаевича Лебедева (сколько среди них академиков и членов-корреспондентов?!!) тоже плохо  знакомы?  Или им помешало что-то?  Что именно?

Эти безответные  вопросы наводят тоску, переходящую в скорбь, но никак не влияют на тот факт, что в исторический фон  меморандума Нобелевского комитета  вместо Лебедева  попал … Летохов.

В своё  врем (когда я выбирала, куда пойти учиться после школы), точные  науки меня прельстили той   высокой истиной, которая сконцентрирована в законах, обычно носящих имя того, кто их первым сформулировал. А в научном  поиске охлаждения  атомов лазерным светом   первым мощным родником был  Летохов. И эта его деятельность в дальнейшем становилась всё мощнее.  И к Летохову  не относится  стандартное замечание  о международной  изоляции российских учёных: он печатал свои статьи в отечественных и  международных изданиях, принимал иностранных учёных в своём институте и в своей лаборатории. Они  в немалом количестве присутствовали на его лекциях, ибо он был почётным профессором нескольких европейских и американских  университетов.  Таково фактическое положение дел, но … Нобелевская премия — социальное решение.

Нобелевская премия мира в 2013 году вообще была выдана авансом.

 

Нобелевское движение всё больше становится похожим на олимпийское движение.  Хорошо ли это?   На этот вопрос ответит будущее, а сейчас уместно вспомнить Карла Маркса, который, как известно, считал, что «в науке нет широкой столбовой дороги». Да, в его время её не было, чего нельзя сказать про современную науку, в которой главным показателем успешности учёного являются рейтинги. Рейтинги обеспечивает широкая столбовая дорога. А самостоятельно думающие учёные  находятся  вне  столбовой дороги, на каком-то  боковом просёлке или  вообще  на тропе, петляющей по полю или  пробирающейся через  густой лес. Скорость движения по столбовой дороге плохо совместима с самостоятельным мышлением, но хорошо совместима с поиском информации, на чём сейчас и сосредоточено всеобщее внимание.

Мне очень трудно представить себе  Альберта Эйнштейна или Макса  Планка, а тем более Вильгельма Вина  участниками какого-то  движения. Они были самостоятельно мыслящими учёными. Потоки и  широкие дороги  начинались за их спинами, создав  в итоге ту столбовую дорогу, которую мы можем лицезреть сейчас. Но именно такой была деятельность  Летохова. Он создал одно из самых удивительных направлений в современной экспериментальной физике.

За свою (теперь уже долгую) жизнь я разошлась во взглядах со многими и на многое. И вот теперь разошлась во взглядах с Нобелевским комитетом. Как говорится, тем хуже для меня.

 

Вопрос третий. Наука для Вас интегральный процесс. Она проявляет себя как  результат открытия принципиально новых поисковых решений, перехода от одной формы творческого мышления к другой, как итоговая доминанта много-направленных изменений мира. Что Вы можете обозначить в этом смысле на основе Вашего научного опыта?

 

Ю.Ч.

Позвольте вместо ответа я процитирую слова председателя редакционного совета газеты «Московский литератор» Владимира Гусева:

 

«… атмосфера не та. В чём же она не та? Да в том, что давно уже господствуют не творческие, а бытовые принципы. «Свой», «не свой», «свой, но сказал не то», «не свой, но материально» выгоден»…  Главы «солидных» изданий «подбирают» авторов не по делу, а по правилам «кучкизма» (расшифровывалось неоднократно) и по «правилам», которые опять-таки и не обозначишь кратко «не свой», но обидеть нельзя, дружит с теми, а они из Тех… Этот? Да, он да, но за каким-то столом сказали, что он сказал, что  NN  сказал, что я плохой   редактор, а за другим столом сказали, что он подписал, что я сказал, что ММ сказал… Этот ничего пишет, но в делах Литфонда, говорят (кто говорит?), он против нашего ПП… Этот со мной поссорился лет 20 назад, вон его из «списков»… Этот ещё хуже, но вхож к ещё более высокому такому-то… Этот? Надо на всякий случай дать рецензию, а то он… Этот? Этот сейчас никакой, но ладно «тем лучше»: напечатаем, будет наш… Газетные бытовики не стесняются хвалить себя в собственных  газетах, что, впрочем, наводит на мысль, что больше хвалить  их некому…

Какие уж тут молодые и новые. Кому они нужны.

Если и нужны, то по тем же бытовым поводам. Нужны подхалимы, нужны родственники родственников Того, кто…

Конечно, некоторые подлинные пробиваются через этот лес. Но атмосфера не та».

 

Наука сейчас – сфера жестокой борьбы, ещё более жестокой, чем в литературе. Наука – это та область жизни, где слабым, а тем более плачущим,  нет места.

Ну, почему такова наша жизнь?

     В советские времена  имели хождение анекдоты  «Армянского радио». Один из них звучал так:

«Армянское радио» спросили:

     — Что делать, если хочется чего-то большого и чистого?

«Армянское радио» ответило:

      — Вымойте слона».

Неужели в этом мире не осталось ничего большого и чистого, кроме вымытого слона?

Неужели правы те, кто считает, что в чистых (стерильных) условиях  жизнь вообще  не возможна?

 

И как подтверждение этих моих подозрений, в почтовом пакете, присланном мне В.С. Летоховым,  лежал  отдельный листочек с изложением  двухчасового разговора  Марины Калашниковой, корреспондента  «Коммерсантъ-Daily» с Михаилом Зольманом, исполнительным директором Нобелевского фонда. Михаил Зольман —  сын бывшего шведского посла в СССР — говорит по-русски без акцента.

Услышав, что российские физики обиделись, Зольман удивился. Сам он не берётся судить, справедливо ли принятое решение – ведь принимал его  экспертный комитет. А данные о процедуре  засекречены на 50 лет.

В то же время Михаил Зольман согласен, что  обиженные и недовольные выбором Нобелевского  комитета могут быть. Однако в нобелевском  движении придерживаются девиза «Чтобы побеждать, надо участвовать». И до первой мировой войны российских учёных среди лауреатов премии  Нобеля (по мнению Зольмана) было немало.  Далее цитирую: «Теперь же позиции российской элиты в нобелевском движении неоправданно малы – доминируют американцы. И они лидируют не только  в научном списке. Средства Нобелевского фонда участвуют в большом бизнесе, которым  занимается американская финансовая  корпорация «Темплон». Часть средств фонда передаётся ей в трастовое управление. Так что и в коммерческой программе нобелевского движения соотношение сил не в пользу России».

Михаил Зольман, который учился в московской школе с 1947 года по 1954 год, помнит советские реалии. И считает, что советская наука сама себя высекла. Она десятилетиями была в самоизоляции – работала на ЦК и ВПК. И, вместо того, чтобы участвовать в международном соревновании, занималась всеми видами внутренней борьбы – от репрессий против собственных светил до бюрократических козней внутри Академии наук.

Западное сообщество, утверждает Зольман, пыталось втянуть советских учёных в нобелевское движение. Королевская академия наук Швеции много раз предлагала СССР выдвигать кандидатуры на конкурс. «Однако благодаря рассекреченным российским архивам мы теперь знаем, что письма, которые направлялись советским учёным через советское посольство в Стокгольме, застревали в ЦК и АН», – утверждает Зольман.

В результате нобелевское сообщество в последние десятилетия работает без России. Конечно, есть и интриги. Но если российские учёные считают, что существует американское «нобелевское лобби», то никто  не мешает  им организовать своё –  они тоже могут интриговать. Но главное, что мешает им сегодня, это, по мнению Зольмана, атавизмы  советской бюрократической науки. Сам он уверен, что российская наука поднимется вслед за экономикой.  И даже вложил немалую  часть личных капиталов в российские ценные бумаги.

 

Михаил Зольман был откровенен. Это прекрасное качество вообще встречается  редко. А в высших сферах общества и того реже.

 

С тех пор, как я узнала о существовании Нобелевских премий и Нобелевского комитета, я его воспринимала земным наместником в науке  того Высшего Суда, к  которому когда-то воззвал Михаил Юрьевич Лермонтов. Ну, должно же быть на Земле какое-то подобие справедливости!!!  И было!!! Достаточно взглянуть на имена первых Нобелевских лауреатов по физике… Они нам знакомы по тем законам, которые изучают во всех университетах мира.

 

 

Вопрос четвёртый

В Вашей книге о Вавилове Вы воспроизвели уникальный хронотоп (пространственно-временное пересечение рядов)  ФИАНа. Можно сказать, что  Вы сделали научное служение центральным персонажем  Вашей книги о Вавилове?

 

Ю.Ч..

Сергей Иванович Вавилов является одной из самых почитаемых личностей в отечественной науке. Два первых тома  собрания  его сочинений были изданы на следующий год после смерти. Изданием занимались наиболее известные из его соратников. Его имя было присвоено двум академическим институтам и лаборатории люминесценции ФИАН, которой он руководил.

С 1976 г. в ФИАНе  проходят  ежегодные Вавиловские чтения. Они интересны не только высоким  уровнем докладов весьма известных учёных, но и воспоминаниями о Сергее Ивановиче как человеке. Я посещаю эти чтения регулярно, и после них мои мысли обычно заняты размышлением о нём как о человеке.

В марте 2009 г., как принято, в ФИАНе проходили ХХХIII Вавиловские чтения. Они уже близились к концу, когда в Колонный  зал института вошёл его современный директор  академик Геннадий Андреевич Месяц. Он прошёл к первым рядам, ища взглядом свободное место. Но его не было. А моя сумка стояла на соседнем кресле, с которого только что ушёл неизвестный мне человек. Я взяла её  себе на колени. Так образовалось свободное место. Он  на него сел. Алексей Витухновский, который вёл чтения,  тут же предложил ему выступить.

В  выступлении Месяца были слова, отчётливо обратившие на себя внимание зала. Когда он сказал, что Сергей Иванович не боялся привлекать к работе людей, умнее себя, из зала раздалось:

– Что значит «умнее себя»?

На спросившего шикнули, и вопрос остался без ответа.

Когда  Месяц вернулся на своё место, я поинтересовалась происхождением этих слов. Оказалось, что это мнение академика Крылова А.Н.

– Вы  так не считаете? – спросил он.

– Считаю, – ответила я, – потому что иначе научная работа кончается.

Месяц кивнул в знак согласия.

Позднее я написала ему письмо: мне хотелось  иметь точную ссылку на  слова Крылова. Ответа не получила. Конечно, их можно было найти в трудах Крылова, но вечная нехватка времени мешала мне сделать это.  Точные слова математика, механика и кораблестроителя А.Н. Крылова я увидела в   прекрасной статье Б.М. Болотовского, Ю.Н. Вавилова, А.Н. Киркина «Сергей Иванович Вавилов – учёный и человек: взгляд с порога ХХI века», которая опубликована в журнале «Успехи физических наук» (1998, т.168, № 5, с.551-570), а в дополненном и исправленном варианте издана в том же году отдельной брошюрой, которой я и воспользовалась. Они таковы: «Да, Сергей Иванович замечательный человек. Он организовал институт и не побоялся пригласить туда физиков сильнее себя».

Здесь мысль выражена более точно и позволяет говорить об образовании  приглашённых учёных, о широте и продвинутости методов,  которыми они работают. И никаких вопросов при этом не возникает. А статья Ландау «О термодинамике фотолюминесценции», которая  возникла в результате дискуссий с С.И. Вавиловым,  является ярким  подтверждением  того, что эта привычка Вавилова  распространялась и на сотрудников других институтов. Именно эта черта  характера С.И.Вавилова обеспечила передовую позицию  только что родившемуся  ФИАНу   в области не только люминесценции. Вавилов не побоялся пригласить в ФИАН  Л.И.Мандельштама и  Г.С. Ландсберга,  которые в 1928 году открыли комбинационное рассеяние  света. Как иногда случается, это открытие  в том же году было сделано в Индии  Ч. Раманом и К. Кришнаном. Нобелевскую премию за это открытие в 1930 году получил один Ч. Раман.

 

С.И. Вавилов установил очень высокую планку бескорыстного служения науке, до которой  не всегда дотягиваются современные физики.

 

Мне вспоминается случай, как  Всеволод Васильевич  Антонов-Романовский написал статью «Михаил Владимирович Фок», конец которой  связан со мной:

«У Фока была, но не явно, талантливая ученица Юлия Петровна Чукова, которая специализировалась в той области термодинамики, за которую Илья Романович Пригожин получил «Нобеля». Когда она написала диссертацию, Фок в буквальном смысле слова, заставил меня ознакомиться с ней, хотя я отчаянно отпирался, не желая входить в незнакомую область науки…, так что Фок, когда я шёл по коридору, бросил мне в спину: «Я вам этого никогда не прощу».

 

И ещё можно обратить внимание на один аспект.

В лаборатории люминесценции была единственная женщина – доктор наук:  Мария Александровна Константинова-Шлезингер, и этот факт связан непосредственно с С.И.Вавиловым. Так же как и приём в докторантуру  К. Шалимовой. Остальные доктора наук были мужчинами. Многочисленные женщины, работавшие в лаборатории уже на моём веку, за исключением двух (З.А.Трапезникова и З.Л. Моргенштерн) были на подручных работах, даже ставши кандидатами наук. С работами Трапезниковой мне столкнуться не привелось, а у  Моргенштерн были весьма интересные исследования алмазов. Но о докторской диссертации современные мне  женщины, как говорится, не заикались. По-видимому, гендерная проблема обошла стороной  С.И.Вавилова.

 

 

 

Вопрос пятый

В Вашей книге активно присутствует поток сознания. Мне кажется, Вы сознательно взяли в качестве приёма конфликт и выстроили его для глубокого понимания спорных научных вопросов. Какую ценность для Вас представляет структурированный научный диалог?

 

Ю.Ч.

Я  его считаю едва ли не основной проблемой в науке  прошлых лет, а тем более в современной науке, где поиск истины очень часто подменяется борьбой с лженаукой. В современной физике царит гипертрофированная боязнь ошибки. « Кто-то где-то наверху»  («Он») решил, что новое можно обнаружить без трудностей и ошибок на пути поиска. Возможно,  «Он»  был болен, когда в Университете читали лекцию о  методе проб и ошибок. Очень полезный и результативный метод. А может быть, «Он» университетов не кончал.

Моё отношение к ошибкам полностью совпадает с отношением лауреата Нобелевской премии по физике  1958 года Ильи Михайловича Франка. Он считал, что ошибок  не надо бояться. Ошибочные работы просто забываются. И только какой-то дотошный историк науки, может быть,  когда-нибудь вытащит их на свет божий, но это возможно только в том случае, если ошибавшемуся  удалось стать великим  учёным. Ошибки остальных уходят в Лету вместе с их творцами, а иногда и ещё раньше их.

На мой взгляд,  историческая миссия  Вавилова в аспекте вопроса о предельном КПД люминесценции состоит именно в привлечении Ландау, который ни до, ни после не интересовался проблемами люминесценции. Именно позиция и поведение Вавилова оказались стартовой точкой для  разработки новой ветви термодинамики – термодинамики систем, взаимодействующих   с неравновесным электромагнитным  излучением. Если бы Ландау ограничился первой частью своей работы, или Вавилов, как теперь говорят, «зажал» результат Ландау, то  термодинамики систем, взаимодействующих с электромагнитным излучением, не существовало бы и сейчас. И когда бы она родилась, сказать трудно. А первооткрыватели и разработчики изотермических биоэффектов  миллиметрового  излучения до сих пор искали бы способ  объяснить свои ни на что не похожие результаты. А все недоброжелатели «шпыняли»   бы их  до сих пор при каждом удобном случае. А  «плоские мыслители» и  борцы с лженаукой в лучшем случае  пожимали бы плечами, мол, не может быть такого… Но это самостоятельная проблема, изложенная мною в  книге «В свободном полёте», которая является продолжением книги о Вавилове.

Когда смотришь  из 21 века на события середины ХХ века, то  видишь высокую  миссию  С.И. Вавилова, которую он отчётливо сознавал. В  Архиве РАН (фонд 641) имеется записка С.И.Вавилова, относящаяся к 1928 году, в которой говорится: «Для  прогресса научной мысли особенно важное значение следует признать за теоретической физикой, требующей весьма высокого научно-культурного уровня всех работников». Сергей Иванович высоко ценил роль именно теоретической физики. На это я обратила внимание давным-давно, как только начала знакомиться с люминесценцией. Сергей Иванович был редактором переведённой на русский язык книги  Прингсгейма «Флуоресценция и фосфоресценция»  и написал предисловие к ней, в котором есть такие слова: «Такая боязнь теории, или во всяком случае преувеличенная осторожность в отношении теоретических выводов, переходит иногда в настоящий «ползучий эмпиризм». По отношению к Прингсгейму  Вавилов даже употребил интересное выражение: экспериментатор «чистой воды», которое, по-видимому, ведёт свое происхождение  от выражения  — алмаз «чистой воды». Оно означает полное отсутствие каких-либо примесей.

 

 

Вопрос шестой

Не ошибаюсь ли я, но мне кажется, что для Вас наука – и диалогическое отношение, и одновременно фактор образования и воспитания научной среды и личности?

 

Ю.Ч.

Это действительно так.

Именно понимание ведущей роли теории заставило С.И. Вавилова самому обратиться к термодинамике (заняться теорией), потому что в стране не было крупных  специалистов по термодинамике. В стране имелись преподаватели термодинамики, т.е. учёные (профессора и доценты) способные рассказать о работах   зарубежных специалистов, продвигающих эту науку вперёд, но не было отечественных  учёных, нацеленных на то, чтобы сделать какой-то хоть самый маленький шаг вперёд в самой науке термодинамике.

Сейчас те учёные, которые знают о споре Вавилова и Прингсгейма,  обычно говорят об ошибке Вавилова. Они похожи на одноглазых  созданий. У них видит только один глаз, ориентированный на прикладную науку.   Да, для КПД люминесценции допустимы значения, превышающие единицу, как утверждал Прингсгейм. Но в споре Вавилова и Прингсгейма есть и второй аспект, потому что Прингсгейм утверждал, что термодинамика не может решить эту проблему! А термодинамика смогла решить её благодаря тому, что Вавилов привлёк  к работе Ландау!!!

 

Вопрос седьмой

 

Почему Вы так охотно вспоминаете биографии учёных-первопроходцев, таких как Юлиус Роберт Майер, Джоуль, Гельмгольц, Макс Планк  и Рудольф Юлиус Клаузиус?

 

Ю.Ч.

Я охотно вспоминаю их имена, потому что они были моими предшественниками. Без их работ немыслимы (невозможны!) мои  работы. А вспоминать их биографии мне не хотелось, потому что иногда становилось просто страшно.  Судьба одного Юлиуса Роберта  Майера  (1814 – 1878) чего стоит… По образованию он не был физиком, а был врачом, но именно он   первым (1841) подошёл к формулировке закона сохранении энергии (первый закон термодинамики)  и даже теоретически вычислил механический эквивалент теплоты. Его  первая статья «О количественном и качественном определении сил»   была опубликована через 40 лет (1881) уже после его смерти, а изданная за свой счёт в 1845 году  брошюра длительное время оставалась неизвестной.

Больше повезло английскому физику Дж. Джоулю (1843) и немецкому естествоиспытателю Герману Гельмгольцу (1847), которых и стали называть первооткрывателями закона. Спор с Джоулем за приоритет и масса других жизненных неприятностей подорвали здоровье Ю. Майера, а в итоге его обманным путём поместили в дом умалишённых, где он провёл тринадцать месяцев, и где было окончательно сломлено его сопротивление окружающим условиям.

Что уж говорить о других, если даже покрытый неувядаемой славой Макс Планк констатировал, что оппоненты умирают, но не сдаются.

 

 

Вопрос восьмой

 

Юлия Петровна, как Вы думаете, почему научная идея внедряется тяжело и не сразу?

 

Ю.Ч.

 

Можно ответить  Вам цитатой из Макса Планка:

«Великая научная идея редко внедряется путём постепенного убеждения и обращения своих противников, редко бывает, что «Саул становится Павлом». В действительности дело происходит так, что оппоненты постепенно вымирают, а растущее поколение с самого начала осваивается с новой идеей, — пример того, что  будущее принадлежит молодёжи».

Это слова Макса Планка, а он как самый крупный специалист по термодинамике  равновесного излучения  ощутил  степень сопротивления, как говорится, на собственной шкуре.

Я тоже ощутила это на собственной шкуре на третьем  этапе борьбы за признание результатов. Первый этап (публикация статей) прошёл неожиданно гладко. На втором этапе (издание монографии «Антистоксова люминесценция и новые возможности её применения»)  обозначились трудности, которые я преодолела.

Выход книги означал, что молодёжи предоставлена  возможность усвоить новую идею. Значит, я  своё дело сделала. Меня интересовал вопрос, увижу ли я хотя бы цветочки этого дерева. Но со временем я поняла, что для широкого признания результатов, нужно защитить докторскую диссертацию.

Да, я хотела защитить докторскую диссертацию, потому что считала, что сделала хорошую работу, и мне надо было придать официальный статус разработанной мною теории. Мне хотелось, чтобы она не затерялась в потоке информации, чтобы она вошла в жизнь, чтобы её не замалчивали, как статью Ландау.

Вот тут-то всё и началось!!! Какой уж тут структурированный диалог!? Никакого диалога не получилось, а начались закулисные интриги, звонки, прямые угрозы. Вспоминать противно! Я никогда и не вспоминала и ни с кем не разговаривала об этом. Кое-что описала в книге о Вавилове, надеясь, что у меня появится охота говорить на эту тему. Но охота не появилась, потому что все события развёртывались далеко в стороне от  того, к чему я привыкла. Я привыкла ходить, может, и непрямыми, но честными путями. У меня нет опыта подковёрной борьбы. Совсем нет такого опыта. И что ещё  хуже: нет желания участвовать в такой игре. Эта игра не для меня. К тому же в моей голове получили постоянную прописку  слова В.С. Летохова:  «Дело не в том, какова диссертация, а в том, что решили: дать доктора или не давать доктора».

Тех, кто решил не давать мне доктора, наука не интересовала, их интересовала жизнь, в которой они преуспели, и это своё великое умение они обратили против тех, кто, думая о науке, поддерживал мою работу. Ситуация приобретала всё более драматический характер, а когда я узнала    о смерти вполне здорового мужчины средних лет К.С.К. Ребане (оппонирующая организация), то утешала себя надеждой, что моя диссертация внесла не главный вклад в этот преждевременный финал.  Столь ранняя кончина  прекрасного человека навела меня на самые грустные мысли, и я поняла, что меня стали избегать некоторые учёные, опасаясь за свою судьбу, ибо они были предупреждены об ожидающих их неприятностях.

Выдвигая на защиту свою докторскую диссертацию, я намеревалась привлечь внимание широкого круга учёных к обсуждению научной проблемы, но у меня не было намерения делать их участниками грандиозной, грязной и тёмной интриги.

«Какие-то странные мысли, — думала я. — У настоящих учёных таких, наверное, не бывает». Но впоследствии оказалось, что бывают. Об этом свидетельствуют последние слова  Владимира Ивановича Вернадского: «Я сделал всё, что мог. Я не сделал никого несчастным».

 

 

 

Вопрос девятый

 

Не взирая на все лабиринты, ловушки и препятствия, Вы неизменно оставались верны выбранному Вами научному пути. Связано ли это с Вашим гороскопом или это дело случая?

 

 

Ю.Ч.

Я – бык по гороскопу. Красная тряпка пробуждает во мне повышенную активность. Скажи мне: «Ты этого не сможешь сделать!», и я тут же (или с интервалом) это сделаю. Те, кто не хотел давать мне доктора, знали мой характер и придумали нестандартную ловушку, связанную с академиком Сахаровым.

Андрей Дмитриевич Сахаров, с которым я не была лично знакома, а о его работах знала понаслышке, поскольку  они лежали совсем в иной  сфере, к которой я не проявляла интереса,  22 января 1980 г  был арестован,  а в 1982 г. объявил  голодовку. А что про него писали наши газеты?!?! Это просто уму непостижимо…

По замыслу устроителей ловушки  в определённый момент я должна была  «рвануть»  в Горький  —  к Сахарову со своей диссертацией «ДСП», а далее всё  автоматически.

Моя диссертация была для служебного пользования (ДСП). Это мне было предложено для того, чтобы проще было оформлять необходимую при защите документацию, ведь я работала в организации очень секретной, так что и название её практически никому не было  известно.

Услышав  имя Сахарова, я поняла  совершенно отчётливо простую суть ситуации: мне не только не дадут защитить диссертацию, меня решили угробить. Угробить диссертацию можно было и без Сахарова. Сахаров понадобился, чтобы угробить меня.

Диссертацию нужно было снимать с защиты, но перед этим я решила доложить её на семинаре по люминесценции в ФИАНе, где она хорошо всем была известна, так как по частям докладывалась ранее, но где работали на руководящих постах организаторы ловушки.

Этот ключевой момент детально описан в книге. В нём был один проблеск заботы о науке. Он связан с именем Юрия Петровича Тимофеева, который  начал взволновано говорить, размахивая руками, что диссертация очень хорошая и далее по существу дела. Он говорил о науке! Я слушала с изумлением, потому что так эмоционально он обычно высказывался в кулуарах. К тому же он как раз заканчивал свою докторскую диссертацию, и ему  было небезопасно так выступать, ибо  самому в ближайшее время предстояла защита.

После окончания заседания  мне зачем-то понадобилось срочно выйти из зала. Через пару минут я вернулась. Все уже поднялись с мест и стояли кучками. В центре одной группы доктор физико-математических наук  Саша Леонтович (сын академика Леонтовича)  очень громким голосом говорил: «Кто ей всё это сделал? Ведь не могла же она са..». Он не договорил слово,  потому что увидел меня, входящую в зал.

 

 

Вопрос десятый

Можете ли Вы привести счастливый эпизод из Вашей научной жизни, связанный с международными научными конференциями?

 

Ю.Ч.

1969 и 1970 годы должны считаться счастливыми годами моей жизни, потому что рассказать о них нечего.  А последним аккордом этого счастья  оказалась Международная конференция  по физике и химии полупроводниковых гетеропереходов и слоистых структур (11–17 октября  1970, Будапешт), на которую я представила доклад  под названием «Верхний предел термодинамической эффективности инжекционных источников света при различных условиях возбуждения».

Официальными языками конференции были английский и русский. Да, были такие времена, когда русский язык был одним из двух официальных языков больших международных конференций. Более того, от докладчиков требовалось соблюдение следующего условия: если он говорил на английском, то слайды с текстом должны быть представлены на русском, и наоборот. Таким образом, организаторы обеспечили максимальную понимаемость  докладов всеми участниками.

 

В моей книге описано, как мне  пришла в голову неординарная  мысль:  делать доклад на английском языке, а слайды подготовить на русском. Единственной разумной основой для такого решения было желание посмотреть реакцию англоязычных учёных, ибо реакцию русскоязычных я уже видела. Реакция впервые услышавших о моей работе лежала в диапазоне от изумления до испуга.

Когда я поднялась на трибуну в  зале заседаний  Академии наук Венгрии, в нём стоял лёгкий шумок, обычный и типичный для рабочих  заседаний большого количества учёных. Произнесла первую фразу, и уровень шума заметно упал. Произнесла вторую, шум ещё снизился.  «После третьей фразы в зале раздастся хохот. Будут смеяться над моим английским», — подумала  я. Однако никакого хохота не случилось, просто в зале установилась удивительная тишина, и в этой тишине я медленно произнесла весь свой доклад, который давно выучила наизусть.

Когда я кончила, председатель спросил, какие будут вопросы. Зал молчал. Он был во власти одолевшей его тишины. Председатель повторил вопрос. Зал молчал. Я посмотрела на председателя,  он кивнул  мне головой, что я поняла, как разрешение спуститься с трибуны. И осознав, что всё позади, я радостно улыбнулась и со словами:  «All right» повернулась, чтобы спуститься с трибуны, и здесь над головами сидящих в зале, как  шеи лебедей, поднялись руки. Их было очень много, а тишина разбилась вдребезги: я начала отвечать на вопросы, которые к своему удивлению понимала  без трудностей.

Вернувшись из Будапешта, я узнала, что  моей работой заинтересовался Комитет по науке и технике, который готовил Координационный план  для страны на следующую девятую  пятилетку (1971–1975гг), и мне  было предложено  подготовить проект  работы для  Координационного плана, в которой были бы задействованы организации  разного  административного подчинения. Я  составила  проект с поразительной скоростью, и без проблем согласовала его со всеми организациями,  которых оказалось довольно много:

  1. П/я М-6002 МЭТП (министерства электротехнической промышленности). Так в эти годы официально именовался ВНИСИ, где я работала.
  2. Физический институт АН СССР
  3. Институт полупроводников АН УССР
  4. Институт ядерных исследований АН УССР
  5. НИИ материаловедения МЭП (Министерство электронной промышленности)
  6. Завод «Элма» МЭП
  7. Кишинёвский Госуниверситет
  8. П/я В-8469 МХП (Министерство химической промышленности)
  9. Гиредмет МЦХ (Министерство цветной металлургии)

 

Все подготовительные бумаги и согласования я сдала в указанный срок, так что тема «Провести исследования по созданию полупроводниковых излучателей со свечением в видимой области спектра. Создать макетные образцы излучателей» была включена в Координационный план, который проходил последовательные согласования и утверждения, поднимаясь к самым высям государственных должностей. Всё шло без сучка и задоринки. Я была очень довольна, потому что тема планировалась пятилетней, а это означало  определённость на долгое время. Как и чем закончилось это благое начинание, рассказывает моя книга.

§689 · Июль 30, 2015 · N4 · · [Print]

Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта