Галина Хотинская

Часть 1. Habent sua fata libelli  (Terentianus)

Имеют судьбы свои книги

 

gaier-kolybelnaya«Ангелом-хранителем русской литературы» называют Светлану Гайер в немецкоязычном мировом пространстве. Эта переводчица от Бога, «филигранный мастер», «королева сложнейшего литературного дела» в совершенстве владеет великой и завораживающей тайной Слова. Владимир Набоков выделял три типа переводчиков: ученый муж, жаждущий заразить весь мир своей любовью к забытому или неизвестному гению, добросовестный литературный поденщик и профессиональный писатель, отдыхающий в обществе иностранного собрата. Ученый муж, как и трудолюбивая дама, корпящая над одиннадцатым томом собрания сочинений, в переводе дадут точность и педантичность, но они лишены творческого дара, а ведь ни знание, ни усердие не заменят воображения и  стиля. Идеальный шедевр иностранной литературы должен переводить конгениальный автор: таланты должны быть одной природы, переводчик  должен прекрасно знать оба народа, оба языка, все детали авторского стиля и метода, происхождение слов и словообразование, исторические аллюзии, «наряду с одаренностью и образованностью он должен обладать способностью к мимикрии, действовать так, словно он и есть истинный автор, воспроизводя его манеру речи и поведение, нравы и мышление с максимальным правдоподобием».

Легко преодолевая преграды и смысловые барьеры двух великих культур, Светлана Гайер как никто воссоздает словесно-духовную музыку русских корифеев на немецкий, демонстрируя качества конгениальности. А ведь это – перевод более сорока русских классиков 19-20-го веков. Весь массив перелопаченного ею материала подобен грандиозному сооружению вроде Кельнского собора. Грациозная, миниатюрная женщина трудолюбием напоминает муравья, подымающего ношу, превышающую в семь раз его собственный вес. Кстати, Светлана Михайловна живет во Фрайбурге, недалеко от собора, как она сама говорит, «живу в его тени». Не случайно и то, что она любит только классическую музыку, и особенно музыку И.С. Баха.

В благодарственной речи, произнесенной в соборе Святого Петра во Франкфурте на Майне в 2001 году по поводу вручения  ей Европейской премии переводчиков, Светлана Гайер вспомнила библейскую притчу о неделе истечения Духа Святого. «Это было в воскресенье, в последний день Святой Троицы, именуемой в Библии «неделей Языка, Святых обетов и предсказаний», т.е. профессиональный праздник». Я воспроизведу эту речь в моем переводе так, как услышала тогда на немецком и записала:

«В ночь Пятидесятицы ученики Господа, читая Тору, молились в доме матери Иоанна Марка – спутника Петра и Павла, и внезапно всех присутствующих пронзил огонь; они заговорили, как сказал евангелист Святой Лука, на неведомом наречии, «на иных языках». И многим, не знавшим арамейского, славословие апостолов было понятно. Весть шла от духа к духу, минуя языковые барьеры. В этом событии предсказан всемирный дух Евангелия, мечта о преодолении языковых границ и абсолютном понимании между странами и племенами. В самом «говорении языками», том описанном евангелистом случае глоссолалии (странных выкриках людей, охваченных экстатическим состоянием), заключалось чудо нисхождения Духа святого. Так в Библии изображено «полное понимание», когда Слово Божие распространилось по земле. Именно поэтому Шеллинг назвал Троицын день (Pfingsten) «Вавилоном наоборот». «При всей многокрасочности данное загадочное событие, – подчеркнула С.Гайер, – нуждается в переводе и толковании. Вопросы, возникающие при этом, возбуждают, обладая непреходящей актуальностью. Это вопросы об отношении языка и сознания, языка и понимания и, наконец, о роли переводчика. Огненные языки предсказания погасли, но осталась тоска человечества об универсальном понимании. Мечта о преодолении языковых границ остается утопией и находится всегда в арсенале «профессиональных пограничников», а ими являются переводчики. Деятельность переводчика – это эвокативный акт (слово «эвокация» означает «приглашение в суд на разбирательство» мой комментарий:Г.Х.). Эвокативно-игровой характер немецкого слова „übersetzen“ – «переводить» указывает на это. „Übersetzen“ по-русски означает: «перенести нечто в иное место» и соответствует представлению о транспорте, почтовой тройке или дилижансе. Пушкин именовал переводчиков «почтовыми лошадьми Просвещения». Они должны заботиться о надежной транспортировке, чтобы легко преодолевать большие расстояния. Это весьма мужественное занятие на грани свертывания собственной шеи. Иные говорят о наведении мостов и о паромах. Но цель одна, – достичь другого берега с наименьшими утратами и не потерять содержимое тяжелой поклажи. Но поклажа уже не та, когда она перенесена. Ведь содержимое языка изменилось во время транспортировки. Кстати, немецкое слово «Fergen», означающее «паромщик», уточняет         С. Гайер, имеет еще такие значения: «поэт» и «перевозчик». На это обстоятельство в свое время обратил внимание известный немецкий переводчик Пауль Целан. Он имел в виду не простой перевоз груза через мост, а именно тот перенос, который осуществлял «понтифик». Понтифик в древнем Риме был Первосвященником. Ведь слово pons в родительном падеже означает «мост» + „feci“ от слова „facere“ (по-немецки „machen“ («делать»), означало «возведение» понтификом для римлян «святого моста» понимания и выражало  его высшую озабоченность «хранением» «Слова Божьего». Эти образы и параллели не случайны. Груз, который доходит до цели, всегда совершенно иной. А ведь переводчику доверяют очень тяжелый словесный груз. Результат диалога переводчика с автором никогда не достигнет оригинала. Переводчик никогда не стремится изготовить дубликат или быть двойником автора. Дело перевода описательно можно обозначить как движение и путь к дому соседа. Именно так об этом говорится в знаменитом стихотворении Иоганнеса Бобровского „Die Sprache“ («Язык»). Перевод – это всегда напряжение между бесконечной далью и следующим расстоянием, между идеалом и действительностью, между смыслом и словом. Чтобы хорошо переводить, «нужно все время погружать себя в утопию, в то особое состояние, подобное состоянию предсказаний и обетов истечения Духа Святого на Троицу. Только тогда совпадут и перевод, и понимание как озарение».

В 2008 году в Любеке на фестивале русской литературы и музыкальной культуры Шлезвиг-Гольштейна я вновь услышала Светлану Гайер. Её вдохновенный доклад «Жизнь и есть перевод» (при музыкальном сопровождении Уллы Ренборг и шведской челистки) снился мне целый месяц. Полтора часа маленькая, хрупкая женщина, наделенная редкой природной красотой, держала харизмой в благоговейном напряжении аудиторию огромного церковного зала Святого Петра. Ей было уже 85. Это весьма почтенный, почти библейский возраст для переводчика и подлинная патриаршья осень.

Мне доводилось слышать и видеть самых выдающихся российских и европейских лекторов, таких, как А. Лосев, С. Аверинцев, Ю. Лотман,  И. Андронников, Л. Андреев, В. Шкловский,  А. Карельский,  Г. Косиков, Р. Самарин, М. Каган,  В. Рабинович, Ю. Урманцев, У. Эко,                 Г. Гадамер, Л. Немировская,  Г. Пономарева, А. Соложеницын,  В. Казак, Б. Окуджава, Г. Грасс, З. Ленц, Х. Родинген, Х. Р. Яусс, Р. Лаут, О. Холл, П. Рикер, М. Вамош и др.

Светлана Гайер сразу заняла в моем «иконостасе» самое почетное место. Ее вдохновленная лекция походила на проповедь о Достоевском и на некое библейское повествование об ответственности переводчика перед Словом и Творцом. Без бумажки, на безупречном немецком, с великолепной дикцией, в строго научной и в то же время доступной для широкого слушателя форме, Светлана Гайер произнесла вдохновенный текст. Ясные, как кристаллы, отточенные литературно-философские формулировки, падали, как семена, в душу. Феноменальная память, фантастическая эрудиция в соединении с «классическими» немецким и русским, на которые она свободно переходила, как бы моментально сканируя внутреннюю смысловую структуру текста, незабываемы.

Виртуозная переводчица щедро делилась секретами сложнейшего  ремесла. Светлана Гайер служила этому делу подвижнически, более 15 лет переводила монументальные романы Достоевского с русского на немецкий, а ведь ровно столько времени он потратил на их написание.

Мастерство С. М. Гайер отмечено самыми выдающимися европейскими наградами: Большой почетной медалью Фридерикана в Карлсруэ (1991 год), в 1994 году – полугодовой стипендией Министерства Баден-Вюртемберг от фонда «Семья, женщина, образование и искусство», а также премией Лейпцигской книжной ярмарки за европейское понимание. В 1994 году на нее обрушилась мировая слава.

На заседании телевизионного литературного квартета сам «филологический папа» Марсель Райх-Раницкий «пропел» в ее честь хвалебную оду. Мировая общественность внезапно заметила гениальный перевод романа Достоевского «Преступление и наказание». Перевод стал подлинной сенсацией, последовали престижные награды: Егги-Премия и премия Рейнхарда Шнайдера города Фрайбурга (1995 год); в 1998 году ей вручают «Золотую сову» от Сократовского общества города Маннхейма и в том же году – медаль за особые заслуги города Карлсруэ; в 2001 году – премию Вильгельма Мертона Гонтард и Медаль банка города Франкфурта, в 2003 году – почетную медаль земли Баден-Вюртемберг; 22 марта 2007 года ее наконец удостоили звания Почетного профессора, Почетного доктора философско-исторического факультета города Базеля и Почетного доктора Фрайбургского университета, Почетного члена общества Достоевского, а в Стеклянном зале Лейпцигской ярмарки ей вручена самая престижная премия книжной мессы в категории «Переводы» за роман «Подросток» (по-немецки «Der grüne Junge»).

Светлана Гайер взялась переводить заново Пятикнижье Достоевского на немецкий в 1988 году. В 2008 году швейцарский режиссер Вадим Ендрейко снял о ней документальный фильм «Дама с пятью слонами»; фильм получил премию немецкого киноведческого общества и недавно вышел на широкий экран.

Мне посчастливилось слушать три лекции Светланы Гайер, три раза интервьюировать ее, а в августе 2010 года я даже три дня гостила у Светланы Михайловны во Фрайбурге. Она живет возле роскошного парка, где находится, как утверждает надпись на его входе, «самое старое дерево в Германии». Такое соседство мне показалось не просто симптоматичным, но даже символичным.

Г.Х.: Вы одна из немногих переводчиц, которая с родного языка переводит на иностранный. Когда Вы взялись переводить Достоевского, Вам уже было 65 лет. С каких пор Вы мечтали об этом?

С.М.: Это была такая же мечта, как выйти замуж за принца. И вероятность такова, что редко ты получишь принца. Ведь для нас, средне-статистических людей, высокая литература практически недосягаема.

Г.Х.: Вы прославились тем, что сами не записываете свои переводы, а диктуете. В этом есть какое-то преимущество?

С.М.: Язык зависит не от бумаги. Язык разлит и живет в воздухе, и язык живет из воздуха и питается воздухом. Даже то, что когда-то было написано человеком, например, «Фауст» Гете или пушкинский текст, возникают сперва как сила воображения. Поэтому я хочу видеть не непосредственно возникший текст, а проговорить его наизусть. Кстати, моим кумиром с детства был Пушкин.

Г.Х.: Вы – Великий посредник и строитель мостов между культурами от Гете до Пушкина, Рильке, Пастернака и Ахматовой. Вас именуют  «волшебницей, ювелиром слова». Как никто Вы внимательно  вглядываетесь в творческую мастерскую классиков, виртуозно  передаете «словесное рукоделие гениев». Вы переводили самые тончайшие и глубокие вещи русской литературы, можно сказать, только «сливки»: Толстой, Белый, Булгаков, Солженицын, Синявский, Достоевский, Платонов. (Гайер перевела более 100 страниц сиволиста Андрея Белого, а в издательстве Фишер выходило к 75-летию собрание сочинений Андрея Синявского в ее переводах). Вы помогли Синявскому совершить прорыв в Германии и сделать литературное имя. Вы оценили его творчество как конгениальная переводчица, за эту работу Вас назвали «Добрым ангелом» писателя. Как Вы понимаете Вашу роль в качестве «доброго ангела» Ваших авторов и в чем состоит Ваша ангельская функция?

С.М.: «Переводчик ниспослан всем как добрый ангел. В нашем расколотом мире он стоит и вступает в переговоры для достижения доброго согласия и обоюдного понимания между писателем и читателем, он является посредником между культурами и народами». Моим первым литературным произведением, переведенным с русского языка на немецкий, был «Иуда Искариот» Леонида Андреева, а вторым – «Зимние зарисовки летних впечатлений» и «Записки из подполья» Ф. М. Достоевского, потом последовали «Раскольников», известный в Германии как «Вина и искупление». Вскоре я переводила Толстого, Солженицына, Синявского. Синявский – мой любимый писатель. В 1995 году в Лейпциге в его честь  я держала «Хвалебную речь». Из моих переводов я более всего ценю мои переводы русских сказок. Эта работа являет собой полную противоположность тому, как я переводила романы Достоевского. Кроме того, в 1999 году я написала книгу «О русской литературе» в честь А. С. Пушкина, изданную на немецком языке в издательстве Амман и переизданную в Петербургском издательстве на русском языке. Кстати, выступая на презентации перевода романа Достоевского «Игрок» в казино Висбадена, Светлана Гайер  перевела это мероприятие в спонтанный сбор денег на ремонт лестницы дома Достоевского в С.-Петербурге.

Г.Х.: А Пушкин волнует Вас все-таки больше, чем Гете?

С.М.: В Пушкине я люблю то же, что и в Гете.

Г.Х.: Ваш перевод Достоевского уже выдержал девять изданий – это необычайный успех за последние сто лет. Вышедший миллионными тиражами, Ваш перевод обладает особым качеством достоевскости. Вы вступили, можно сказать, на целину, даже привели издателей в смущение, ведь у всех на слуху был немецкий вариант «Вина и искупление». Как Вам удалось сломать стереотип?

С.М.: Это удалось потому, что я всегда себе говорила: «Не вешать нос и вперед». При чтении предложения нужно засовывать нос поглубже в книгу и зачитывать книгу до дыр. Но когда вы прочитали предложение и вобрали его в себя, не нужно цепляться за то, как оно построено, нужно воспринимать текст как целое, с высоты птичьего полета, чтобы понять смысловую систему и то, как языковой смысл одного языка переходит в другой. Мои читатели и немецкие литературные критики не знают русского языка, а если знают, то скромно, как же они могут оценить мой перевод и сказать что-то о его качестве. Мне кажется, в некоторых переводах читатель чувствует себя уютно, ведь всегда можно услышать, что в переводе что-то не так. Я не знаю греческого, но в некоторых переводах Платона мне ясно: некоторые пассажи переведены неудачно. Я не приклеиваюсь к тексту, а вслушиваюсь в тонкости и оттенки русского звучания и моделирую их на немецкий, именно поэтому я всегда вначале делаю устный перевод. Я вначале учу текст оригинала наизусть и диктую его на немецкий, потом его перепечатывают и идет его словесная обработка.

Г.Х.: Поэтому, наверное, не случайно все говорят не столько о Достоевском, сколько о виртуозности переводчицы. Однако некоторые журналисты называют Ваш перевод «скандальным». Почему в немецкоязычном регионе роман Достоевского выходил под названием «Раскольников» – (переводы В. Хенкеля (1882), Х. Рёля (1963), либо как «Вина и искупление» (Е. Разина (1909), Р. Хофмана (1960), а вовсе не как «Преступление и наказание»?

С.М.: Если бросить взор в словарь, то даже студентам, изучающим немецкий на первом курсе, станет ясно, что это грех моих коллег-переводчиков. На обложке книги четко стоят два слова «Преступление и наказание». Поэтому для произвола нет места. Эта страшная, ужасающая небрежность. При переводе часто говорят с осторожностью, правильно или неправильно. И редко речь идет о ясности. Границы одного понятия в другом языке – это границы нашего понимания другого языка. Поэтому не нужно спекулировать, нужно просто смотреть в словарь. Из-за обычной небрежности и по какому-то странному недоразумению укоренилось неверное название. Мой перевод этого романа был практически 23-м переводом Достоевского на немецкий (22-й перевод был осуществлен четой Бройер в Ауфбауферлаг). У Достоевского слово «преступление» встречается более 400 раз, точно так же как и слово «наказание», и связь между этими словами в романе прочитывается 60 раз.

В этом романе все персонажи вплоть до последнего – юристы. Напомню, в эпоху Достоевского в России ХIХ века был популярен бестселлер, изданный молодым миллиардером, профессором права Чезаре Беккариа. Это был юридический труд под названием «О преступлениях и наказаниях. В защиту гуманизации приведения приговора в исполнение до применения наказания». В 1806 году по указу царя книга Беккариа была переведена на русский. И в России не было ни одного русского юриста, который бы не знал этой книги. Это была настоящая сенсация. Обратите внимание, слово «искупление» у Достоевского встречается всего несколько раз. Я сказала себе: переведу так, как у Достоевского, а именно, как «Преступление и наказание», и совсем не как „Schuld und Sühne“, как это делали другие. В старых переводах Достоевский звучал морализаторски-протестантски, отнюдь не юридически трезво. А ведь у Достоевского речь идет о четкой юридической взаимосвязи и вовсе не о морализаторском решении в отношении совершенного уголовного преступления. В слово «искупление» вложен смысл «избавление», «спасение», а ведь в тексте романа Достоевского не об этом говорится. Немецкие переводчики хватались за заглавие, которое стало модным и вводило их в заблуждение, их аргументацию я подвожу под понятие «немецкая верность».

Я переводила Достоевского для поколения ХХ века. Все переводы 120-летней давности концентрировали внимание на морализаторских и метафизических сторонах творчества.

С незапамятных времен в Англии, Франции и Италии Достоевского переводили правильно. Почему-то немецкие переводчики предпочитали патетическое «Вина и искупление», и это казалось неискоренимо. Вероятно, это связано с особым душевным складом немцев и их реформаторскими традициями. Чтобы понять напряжение мысли при переводе этого романа как «Милости и искупления», можно вспомнить немецкий перевод «Бесов» как неких «Демонов», хотя возможен и вариант перевода как «Духов Зла». «Русскую душу и русское сердце» вообще невозможно понять без Достоевского, не зря же Райх-Раницкий обозвал его «создателем величайшего криминального романа мировой литературы». Издатель Амман вбил себе в голову, что он должен издать все пять романов. Господин Амман – человек пыла и страсти. Но он не загонял меня и давал время, которое мне было нужно. Однако я сама чувствовала это истечение времени. И я поставила целью вначале закончить перевод 1700 страниц «Братьев Карамазовых». А потом взялась за «Подростка».

В 1994 году цюрихское издательство Амман выпустило роман «Преступление и наказание» в переводе С.М. Гайер, придавшем Достоевскому удивительную современную языковую мобильность и актуальность. Сходным образом был переведен «Подросток». В переводах Гайер на первый план выодит энергетика слова Достоевского, его необыкновенно актуальный и современный язык. Благодаря её переводам немецкоязычный читатель во всей полноте ощутил Достоевского, диалогичность полифонического слова русского классика, несравненное многоголосие языковой стихии его романов, диалогические отношения между живыми голосами героев и энергию их речи.

Во всех предыдущих изданиях до С. Гайер переводчики, как правило, сглаживали стиль русского классика, редактируя гения по-своему вкусу. Они произвольно выбрасывали слово «вдруг» из текста переводов. А
С. Гайер перевела Достоевского точным, шероховатым, угловато-многогранным и хрипловато необработанным языком.  И теперь по-немецки Достоевский звучит так же, как и по-русски. В планах Светланы Михайловны перевод «Прижизненных документов Ф.М. Достоевского» и перевод «Трудов Леонида Гроссмана» – ведущего исследователя творчества Достоевского. Светлана Михайловна не только перевела труды петербургского профессора Фридлендера – выдающегося исследователя Достоевского, но и оказывала ему большую моральную и иную помощь и поддержку во время его выступлений и путешествий по Германии и Европе незадолго до его трагической гибели. Я задаю вопросы по романной структуре Достоевского и их критике Набоковым. Взглянув на меня с пристальным любопытством, г-жа Гайер замечает: «теоретико-философские вопросы неожиданны для этой аудитории, и мне нравится их постановка».

 

Г.Х.: Действительно ли роман «Преступление и наказание», появившийся в 1866 году, стал самым великим криминальным романом мировой литературы? Это психо-триллер или что-то в этом роде?

С.М.: Не надо усекать творчество Достоевского и разлагать его на составные части. Достоевский менее всего – автор криминального романа, он ведь не прима-балерина из Большого театра. Студент  Раскольников, наделенный расколотым сознанием, безусловно негодяй. Он убивает старуху-процентщицу топором, как таракана, но ведь он воплощает собой лишь автономного человека и не более того. Все знаменитое пятикнижье Достоевского в конце концов представляет собой некое целое со множеством граней. Для Достоевского смысл искусства был в самом искусстве. Хотя бы потому, что Достоевский христианский, теологический писатель. Он вовсе не похож на Гоголя, для которого искусство оставалось искусством, пока хранило христианский идеал. Достоевский в этом смысле близок Пушкину, с его прометеевским идеалом искусства. Поэтому Достоевского могут цитировать всеи атеисты, и марксисты, и христиане.

Г.Х.: Согласны ли Вы с набоковской критикой Достоевского?

С.М.: Да, Владимир Набоков отметил гнет издательских гонок, заставлявших Достоевского быть небрежным. Мне кажется, Достоевский нуждался в этом давлении, в этом напряжении и душевных муках, даже в своей болезни и игорных пристрастиях, как в возбуждающем, афротизирующем средстве. Благодаря этому он достиг невероятных результатов. И было бы неверным недооценивать его литературное мастерство. В отличие от Набокова я никогда не находила у Достоевского неточных диалогов и языковых небрежностей, у Достоевского нет ничего лишнего. Непонимание возникает от того, что каждый из героев Достоевского, даже примитивных, имеет свой способ выражения,  соответствующий его характеру. Браться за перевод романов Достоевского я долгое время не решалась. Этот, в России долгое время как бы «несуществующий», писатель призывает к уважению.

Г.Х.:Можно ли переводить Достоевского, не имея доступа к его мировоззрению и его отношению к Христу?

С.М.: Я – крещеная, но у меня не было возможности наслаждаться прелестями христианского воспитания. Поэтому я плохо знаю ритуалы православной церкви. Я знаю одно: нельзя постоянно иметь веру, это очень длительный процесс. У Достоевского есть изумительное высказывание: «Если Бога нет, то все позволено». У него речь идет о благих целях и грязных средствах. Об относительности средств и опрадании недолжной жизни. Для меня этот вопрос конкретно встает так: стоит ли продавать туркам танки, чтобы сохранить рабочие места? Поэтому Достоевский в какой-то мере более всего наш современник. У Достоевского всегда речь идет о том, чего нельзя делать, прикрываясь великими целями, а именно, оправдывать преступление и идти к осуществлению цели неправедными путями, используя преступные средства. Возьмите и прочитайте утреннюю газету, и сразу поймете, почему сегодня Достоевский так актуален. Когда  его читаешь на протяжении 20 лет, создается ощущение: Достоевский находится в постоянном развитии, и всякий раз я его открываю заново.

Светлана Михайловна, улыбаясь, утверждает: «Достоевский всю жизнь писал только одну книгу. Он писал о пути человека к освобождению или к свободе». Достоевский вовсе не понимал под свободой нечто достижимое или приобретенное, не какой-то банковский счет или выигрышный билет. Свобода для Достоевского – это всегда  нечто наподобие веры». Порой кажется, Светлана Михайловна сознательно провоцирует, называя портрет Достоевского «чрезвычайно наивным». Она именует Достоевского «учеником» Пушкина который, как великий русский национальный поэт, был основателем не только национальной литературы, но и современного русского языка. «Достоевского можно описать одним предложением. Достоевский – самый лучший читатель Пушкина, такой, какого еще не было на земле». «Достоевский напоминает все людям планеты земля о их самостоянии и высоком предназначении. Достоевский обнажает то, что живет в каждом человеке, то, что в нем в течение жизни деформирутся, то, что меняет божественную природу человека силою обстоятельств».

Г.Х. Есть ли у Вас самое любимое выражение Достоевского?

С.М.: Нет, у меня очень много любимых выражений из его романов, но вот роман «Преступление и наказание» с точки зрения языковых конструкций самый агрессивный и, пожалуй, скорее всего, самый простой. В качестве существенных просчетов моих предшественников-переводчиков и издателей я считаю необязательность, и к ней даже привыкли, особо любимым занятием стало вычеркивать повторы у великого автора. Так, например, у Достоевского имеется слово, которое он охотно и часто употребляет – это слово «вдруг». Известно, что у Достоевского было мало денег, он вечно сидел без свечей и без еды. Зачастую думают, у него были не самые благоприятные условия для работы. Нужно помочь этому человеку. И, когда Достоевский всякий раз настойчиво пишет «вдруг», то переводчики сокращали и вычеркивали «вдруг» во избежание повторов.

Г.Х.: Ваше суждение напоминает  набоковскую издевку над тремя  видами грехов, существующих в причудливом мире словесных превращений: «Первое и самое невинное зло – очевидные ошибки, допущенные по незнанию или непониманию. Это обычная человеческая слабость и вполне простительная. Следующий шаг в ад делает переводчик, сознательно пропускающий те слова и абзацы, в смысл которых он не потрудился вникнуть, или же те, что, по его мнению, могут показаться непонятными или неприличными смутно воображаемому читателю. Он не брезгует самым поверхностным значением слова, которое к его услугам предоставляет словарь, или жертвует ученостью ради мнимой точности: он заранее готов знать меньше автора, считая при этом, что знает больше. Третье – и самое большое – зло в цепи грехопадений настигает переводчика, когда он принимается полировать и приглаживать шедевр, гнусно приукрашая его, подлаживая к вкусам и предрассудкам читателей. За это преступление надо подвергать жесточайшим пыткам, как в средние века за плагиат».

С.М.: Это мнение Набокова я разделяю полностью.

Г.Х.: Светлана Михайловна! Вы бесстрашно и абсолютно правильно сражались за слово «вдруг» у Достоевского, ведь оно несет у него особую философскую нагрузку. Тема «вдруг» у Достоевского стала предметом филологических изысканий таких корифеев, как А. Л. Слонимский, П. К. Бицилли, В. В. Виноградов, Л. Н. Гроссман, Д. С. Лихачев, В. Н. Топоров, М. М. Бахтин, Р. Барт, В. А. Подорога. С Вашей точки зрения как переводчика, какую смысловую нагрузку выполняет это слово и что означает слово «вдруг» по-русски? И чему Вас научил Достоевский в работе с этим словом?

С.М.: Меня очень интересовало, почему Достоевский столь часто использует это слово. По-русски это слово означает внезапность и то, что познание происходит мгновенно, а наши возможности постижения этой мгновенности ограничены, как ограничен бывает юридический приговор. В этом скрыта какая-то судьбоносность. Это так же, как и то, что вы не знаете, как бы за вами сидел огромный паук и одновременно пробегал над вашей головой. Мы знаем только то, что мы видим, а то, что мы не видим, просходит для нас «вдруг» и мгновенно. Это измерение земного человека, который  опирается на свои ограниченные чувства. Мы мало знаем, мы слушаем мало, мы ни о чем не подозреваем. Но есть такое сознание, которое не знает этого «вдруг». Это божественное сознание. И это чрезвачайно интересно, именно Достоевский в «Преступлении и наказании» столь часто употребляет слово «вдруг». Ведь он повествует о суженном восприятии нашей действительности и окружающего человека мира. Преступление совершается «вдруг», мгновенно, а жизнь налаживается „постепенно“(„allmählich“), и человек постепенно приходит к Богу. Роман «Преступление и наказание» представляет собой очень волнующий текст, и, как всякий великий текст, он имеет собственный ритм. Это ритм простой, очень стремительный, самый стремительный из всех, какие только есть. Но в последнем предложении книги, в последних шести-семи строках, вновь повторяется русское слово «постепенно». В русском языке это слово означает очень медленный ритм. И весь роман, который протекал в бешеном темпе, в последнем абзаце три раза повторяет слово «постепенно», сбивающий ритм. Я использовала великолепное немецкое слово„allmählich“, поскольку это слово весьма значимо. Жизнь идет постепенно. И если после урока этого романа никто ничего не выучил, то во всяком случае понятно: преступление и насилие совершаются быстро и стремительно, а жизнь налаживается постепенно.

Г.Х.: Если я не ошибаюсь, Достоевский любил Платона, а тот в «Пармениде» сказал: «В слове «вдруг» есть нечто такое, с чего начинается изменение в ту или иную сторону». «Вдруг» означает «границу, когда человек воскресает для вечности». А в чем Вам видится различие между литературой и переводом? Как Вы трактуете понимание свободы Достоевским?

С.М.: Во-первых, убеждена, что переводить следует только такого автора, которого ты готов перечитывать на протяжении 20 лет. Оригиналы остаются, а переводы уходят. Я достаточно интеллигентна, чтобы понять, что Достоевский гениален. О свободе можно говорить много, ведь у него она была связана с шиллеровской эстетикой и представлением о прекрасном, мыслью о том, что «красота спасет мир». Но одновременно представление Достоевского резко отличалось от Шиллера. Это связано с его т. н. надрывом („psychische Überspannung“, „Überreizung“,s.g. „Riss“), определяющим характер всех его фигур. Понятие «надрыв» практически непереводимо и означает непреодолимую тягу героев Достоевского к самокопанию во «мраке заточенья», самоуничижению и саморазрушению из-за чрезмерного высокомерия. Я убеждена: в христианстве есть существенная ошибка. Поскольку нет никакой красоты, то нет и Венеры, и цветы допускаются только к алтарю. Достоевский, как дитя скепсиса и сомнения, мечтал об идеале. Его идеалом был Христос. Достоевский не случайно именовал красоту «мечтой о радости»: «Русское решение вопроса есть «царство небесное» и возможно лишь в царстве небесном». “Человечество обновится в Саду и Садом выправится». Разве это не шиллеровская «Ода к радости!»

Светлана Гайер готовит сейчас к 30-летнему юбилею издательства Аммана, которое состоится в 2011 году, новый издательский проект, связанный с Достоевским, Тысячестраничный перевод русских хронистов «Достоевский день за днем». А ведь в этом тексте – не просто филология, а жизненное кредо писателя.

Г.Х.: При съемке фильма, вам задали вопрос: не кажется ли Вам Ваша собственная жизнь кинофильмом?

С.М. Конечно, в течение более 40 лет я жила как бы невидимкой, это и была роль моей жизни. Поскольку перевод – это форма жизни. Это как у музыканта, когда он разучивает концерт для скрипки Брамса, у него мир состоит только из Брамса. Более 20 лет для меня мир состоял из Достоевского. И вдруг тебя настигает успех. Мне вообще не нравится самореклама, это не соответствует моему характеру и уж вовсе не моей профессии.

Г.Х.: Имеются ли границы при переводе, которые Вы не имеете права переходить?

С.М.Г.: При всех обстоятельствах при переводе должна сохраниться синтаксическая структура. Строжайше запрещены вмешательство или вычеркивания, взаимозаменяемость или улучшение слов. Не позволяется своевольно выпрыгивать из времени оригинала, когда это не обосновано и не соответствует действительности. Имеется достаточное количество ограничений, которые нужно принять к сердцу, когда переводишь. И самое последнее, что остается: перевод должен быть читаемым. Ведь всякий литературный переводчик распространяет свой духовный космос, а от толмача исходит только хороший словарный запас.

Г.Х.: Именно поэтому в Вашем переводе из традиционно предлагаемых вариантов переводчиками романа «Подросток», который все превращали при переводе в «Юношу», вы сделали свой немецкий вариант, близкий русскому «Подростку» («Der grüne Jüngе»)?

С.М.: Мои внуки в джинсах, это не юноши, они – подростки. А вот Фердинанд из «Коварства и любви» Шиллера, когда восклицает: «Об этом молвит юноша немецкий!» воспринимается крайне архаично и не имеет никакого отношения к русскому слову «подросток».

Г.Х.: Почему бы не перевести это немецким словом «побег» („Sprössling“)?

С.М.: Слово „Sprössling“ («побег») несет в себе нечто единичное, а вот «подросток» – это как бы подрубленное дерево, термин, употребляемый лесниками. Прекрасное в этом слове то, что здесь в словостроении самого слова вложен замысел, семя «роста», человек должен расти. Чопорно-жеманное «юноша» – абсолютно не подходит, именно поэтому ближе по смыслу русскому слову «подросток» будет «зеленый юноша» («der grüne Jüngе»).

Г.Х.: А как по-Вашему, ценится ли в наше время работа литературного переводчика?

С.М.: Увы, в Германии к переводчику относятся хуже, чем к санитару. Переводчики свободны как птицы. Я считаю, что это очень плохо. Это очень отражается на качестве работы переводчиков. Ведь в России 19-го века были великолепные переводчики, да и в начале 20-го века тоже, может быть потому, что издательства тогда были традиционно государственными. Я лично не могу жаловаться на свою жизнь. Я могла стать юристом и получать большие деньги, но я приняла такое решение. Я вообще непрактичный человек, но я никому не позволяла мешать мне по жизни. Я начала преподавательскую работу во Фрайбургском университете в 35-летнем возрасте, потом в Карлсруэ. Высшая школа плохо оплачивает работу рядового преподавателя без ученой степени, но я, начиная с 50-го летнего возраста, получала определенное жалование и никогда не зависела от издателей Аммана и Унзельда. Никто меня никогда не ставил под пресс времени, не торопил. В этом смысле я – в своем роде уникальное явление. Мне для перевода нужно много времени.

Г.Х. : Как стать хорошим переводчиком?

С.М.: Переводчиком нужно родиться. Это вовсе не профессия. Это способ жизни. Я просто родилась переводчицей. Я чувствую  подошвами язык. Вильгельм Гумбольдт однажды сказал: «Переводчик должен одинаково переводить на два языка». Когда я была маленькой девочкой, мои родители пригласили к нам на дачу учительницу немецкого, и та приехала с чемоданом книг на немецком языке, где рассказывалось о маленькой девочке. На следующее утро я проснулась и заметила: я мечтала по-немецки. Сегодня я уже этого не замечаю. Моя мать очень хорошо говорила по-немецки. И она была моими результатами довольна только тогда, когда мой перевод на немецкий звучал так же, как на русском и при этом не возникал ни один немецкий оттенок. Ведь еще В. Гумбольдт говорил: «Переводчик должен обращать внимание на то, чтобы чужой язык не воспринимался чужим и чужеродным». Именно поэтому для меня чтение корректуры весьма важно, когда для меня читает корректуру старый друг и я могу на слух воспринимать переведенный текст, особенно концентрированно. Это смысловое понимание текста, которое я перепроверяю ухом.

Г.Х.: Тем не менее, вы не производите впечатления человека, впадающего в трудовую ярость или сверхдисциплинированного.

 

О своей работе Светлана Гайер говорит так: «Я никогда не переводила то, что мне не нравилось. И это необычайное везение. Иначе надо брать то, что тебе навязывают, а это значит продаваться. Не продаваться – это и есть подлинная роскошь».

Русские книги, переведенные Светланой Гайер на немецкий язык
Swetlana Geier & Dostojewski: Die Bücher
“Swetlana Geier: Ein Leben zwischen den Sprachen. Russisch-deutsche Erinnerungsbilder”
Aufgezeichnet von Taja Gut
Pforte-Verlag, Dornach 2008
ISBN 978-3-85636-212-6
“Swetlana Geier – Leben ist Übersetzen”
Gespräche mit Lerke von Saalfeld
ISBN 978-3-25030-022-9 (Ammann-Verlag)
Swetlana Geier arbeitet seit zwanzig Jahren an der Neuübersetzung von Dostojewskis Werken, die mit einer Ausnahme alle im Zürcher Ammann-Verlag erschienen sind. Leider sind die Originalausgaben von Meisterwerken “Verbrechen und Strafe”, “Der Idiot” und “Böse Geister” derzeit vergriffen, weshalb hier als zweite Bestellnummer jene der verfügbaren Taschenbuchausgabe aus dem Fischer Verlag angegeben wird:
„Aufzeichnungen aus dem Kellerloch“ (2006)
ISBN 978-3-10015-510-8 (Fischer Verlag)
„Verbrechen und Strafe“ (1994)
ISBN 978-3-25010-174-1 (Ammann Verlag, derzeit vergriffen)
ISBN 978-3-59612-997-3 (Fischer Taschenbuch)
„Der Idiot“ (1996)
ISBN 978-3-25010-257-1 (Ammann Verlag, derzeit vergriffen)
ISBN 978-3-59613-510-3 (Fischer Taschenbuch)
„Böse Geister“ (1998)
ISBN 978-3-25010-261-8 (Ammann Verlag, derzeit vergriffen)
ISBN 978-3-59614-658-1 (Fischer Taschenbuch)
„Der Grossinquisitor“ (2001)
ISBN 978-3-25020-002-4 (Ammann Verlag)
„Die Brüder Karamasow“ (2003)
ISBN 978-3-25010-259-5 (Ammann Verlag)
„Ein grüner Junge“ (2006)
ISBN 978-3-25010-433-9 (Ammann Verlag)

Часть 2. Per aspera ad astra (Seneca)

Через трудности к звездам

В личной судьбе и биографии переводчицы Светланы Гайер отражены все сложности самого кровавого в мировой истории ХХ века.

Светлана Михайловна Иванова родилась 26 апреля 1923 года в городе Киеве, самой первой столице русской культуры, именуемой  в хрониках ХI века «матерью городов русских». Родители, высокообразованные люди, подарили девочке имя, свидетельствующее об их любви к русской литературе. Имя Светлана не встретишь в русских святцах, но баллады Жуковского – главного мостостроителя культур России и Германии – сделали модным это имя. Воздушное и легкое, оно подходит к госпоже Гайер, источающей вокруг себя светоносность.

При всех превратностях советского времени Светлана с 5-летнего возраста прикоснулась к западной культуре.

Перед самой войной она  выдержала экзамены и поступила в Киевский университет на факультет западноевропейских языков и литературы, отделение немецкого и французского языков, но учиться не пришлось из-за вероломного нападения Гитлера на СССР.

 

Г.Х.: Расскажите немного о Ваших корнях, о бабушке и дедушке, о родителях, какого они, как говорят на Руси, рода-племени?

С.М.: Моя бабушка, Ангелина Ивановна Базанова, была бестужевка, она занималась со мной французским и немецким языком. Она происходила из знаменитого дворянского рода Базановых и в практической жизни была беспомощным человеком, не умела чистить картошку. Ее муж, мой дед, Николай Николаевич Базанов, был героем русско-японской войны. Дедушка был артиллеристом и погиб на реке Халхин-Гол. Его артиллерийский полк, которым он командовал и беззаветно сражался, забыли. Это был знаменитый скандал, связанный с битвой на реке Халхин-Гол. Я помню, как бабушка сжигала в печке фотографии из фамильного архива, боялась ареста, Кстати, она умерла в 1974 году в Москве, где жила у старшего сына, который был гражданским летчиком, там она и похоронена.

Моя мама София Николаевна Иванова, урожденная Базанова, окончила Институт благородных девиц и пошла на фельдшерские курсы, проработала фельдшером всю Первую Мировую войну. Она руководила санитарным поездом и во время войны познакомилась с моим отцом Михаилом Федоровичем Ивановым, который был  родом из Глухова. Он был из простой семьи и очень хотел учиться. Поехал в Москву с 15 рублями в кармане, пришел к железнодорожным рабочим и сказал: «Возьмите меня, иначе поеду зайцем!» Они спросили его: «Зачем тебе в Москву?». «Хочу учиться в Петровско-Разумовской Академии». Рабочие собрали ему 30 рублей на учебу, потом мой отец стал известным  ученым-агрономом. Его посадили в ночь со 2 на 3 января 1937 года. Выпустили 12 мая 1937 года под подписку о невыезде. Когда мы жили в Киеве, учеба в школе была платная.

Когда отца арестовали, мама сказала: «Что мы будем есть и чем платить за школу?». Потом она успокоилась и продала семейные драгоценности и кольцо ее бабушки. Кстати, внешне я очень похожа на отца. Когда он летом работал на сахарном заводе и я приходила к нему на поля, засеянные   сахарной свеклой, рабочие сразу узнавали меня и говорили, что я «вылитый отец».

 

Г.Х.: Расскажите о ваших школьных годах, что Вам запомнилось?

С.М.: Школьные годы… Школа мне жить не мешала. У меня были очень хорошие отношения с класной руководительницей и директором школы. Школа во мне нуждалась, потому что в те времена было мало русских детей, которые были обучены общаться со взрослыми. Мне это было на пользу. Я любила все предметы. Была отличницей, с детства любила Пушкина.

Бабушка всегда читала нам Пушкина вслух, и дома ее называли чтец-декламатор. Когда отец бывал дома и бабушка читала, он отворял дверь и слушал без всяких комментариев.

 

Г.Х.: Занимались ли Вы в детстве музыкой?

С.М.: Да, я  играла на пианино. Ужасно не любила упражняться. Дошла до «Бури» Баха. Бабушка и мама тоже играли на фортепьяно. Мои дети и внуки играют на разных музыкальных инструментах.

 

Светлану Михайловну обучали французскому и немецкому языкам у частных педагогов; немецкий стал ей практически родным, она на нем даже мечтала.

С.М.: «Я была единственной дочкой, и родители брали для меня частные уроки. Моя мать была уверена: в неспокойные времена иностранные языки могут быть хорошим приданым. Моя учительница немецкого языка (это была фройляйн Клаудиа Фрейманн из Бомберга) не была столь уж образованной женщиной, но была фантастическим педагогом, у нее был природный педагогический инстинкт. И когда я должна была ей зачитать и перевести какой-нибудь немецкий текст, она всегда говорила: «Не вешать нос при переводе, ведь не переводят, как улитка, которая ползет по листу и сжирает его. Предложение переводят с высоты птичьего полета». Этот совет впоследствии я взяла на заметку.

Детство и юность С. Гайер прошли в 20-30-е годы в Киеве, где население жестоко страдало от голодомора, запланированного Сталиным. Первого мертвого человека Светлана увидела, когда была маленькой девочкой, гуляя с родителями. Она вспоминает об этом так:

 Вдруг отец остановился и сказал: «Иди вперед с мамой!». Конечно, я обернулась и спроисила, почему? Потом увидела: папа достал из кармана носовой платок и закрыл им лицо мертвого человека, лежащего у дороги. Умерший от голода, лежал рядом с пшеничным полем.

Семья Ивановых не голодала, отец Светланы, занимал высокий пост в сельском хозяйстве, был специалистом по выращиванию сахарной свеклы и табака.

СМ.: Когда началась большая сталинская чистка, он был арестован в день своего рождения, ему было 58 лет. Он и входил в число 20 миллионов невинно осужденных. Но в некоторых людях есть нечто такое, что их нельзя запросто убить, отца отпустили 12 мая 1937 года, без обвинительного приговора и решения суда умирать в страшных муках от перенесенных истязаний, он умер от последствий страшных пыток и ареста 28 декабря 1939 года».

Сейчас известно, что во время большого сталинского террора, т. н. «большой чистки», результатом стал расстрел 700.000 человек, а миллионы были обречены в Гулагах на мученическую смерть.

 С.М.: После ужасных пыток отца выпустили. Но они не сломили его духа».

Пятнадцатилетняя Светлана полгода ухаживала за отцом вплоть до его смерти. Она закончила школу с золотой медалью, с самыми блестящими оценками по всем предметам, и мечтала поступить на языковое отделение  университета, выдержала экзамены и поступила. Хорошее знание немецкого помогло получить работу в геологическом институте Академии наук, а позднее, в 1941 году в Дортмундской мостостроительной фирме в Киеве в качестве переводчицы. В этой фирме она работала и во время военной оккупации. Фирма строила железнодорожный мост через Днепр.

В сентябре 1941 года вермахт уничтожил в Бабьем Яру еврейское население Киева. Неделю стрекотали автоматы, каждый день убивая по 15 тысяч человек. Среди казненных была ее любимая подруга Нета, о которой Светлана Михайловна вспоминает так:

 

«Я с ней сидела 8 лет за одной партой, она была умнее и способнее меня. Её мать, мадам Ткач, говорила мне: «Я всю жизнь мечтала о шифоньерке. Мы бедные жиды. Русским и немцам ничего не сделали. Богатства не приобрели. Гитлеру нет дела до нас. Но их всех расстреляли в Бабьем Яру».

Когда гитлеровская армия капитулировала под Сталинградом, и эта битва означала конец гитлеровского режима, в 1943 году ее вместе с матерью (дочерью офицера царской армии) и другими переводчиками угнали в Германию как рабсилу. Так они оказались в трудовом лагере для восточных военнопленных в Дортмунде, где они и пробыли полгода. Немецкий офицер, благородный человек, которого она знала еще в Киеве по работе в фирме, вытащил их из лагеря. Благодаря его хлопотам она переводила для военнопленных, получая за эту работу продуктовые карточки. Одаренность переводчицы заметили и помогли выхлопотать стипендию Александра Гумбольдта для изучения германистики во Фрайбурге. «Я должна сказать, что до сих пор удивляюсь этому. Это было ужасное и страшное время. Я была из стана врагов. В конце концов, я была представителем рассеянного народа, который вел войну против гитлеровского режима, и мне вдруг предложили стипендию для одаренных, в то время когда людей еще убивали на полях сражений».

Когда Светлану Михайловну спрашивают, какое различие ей видится между двумя режимами – нацистским (убийство ее еврейской подруги во время оккупации Киева и мучения заключенных в лагере военнопленных) и сталинистским (пытки ее отца в НКВД), она отвечает: «В общем они сравнимы. И если я начну описывать, как выглядел мой папа, когда вышел из застенков НКВД, то фото узников концлагерей будут убедительным сравнением. Мой отец был исхудавший и измученный, выглядел, как узник концлагеря. «Кстати, мой отец похоронен в Киеве на Лукьяновском кладбище. Я думаю, что Красная площадь в Москве называется Красной из-за Лобного места.  И все-таки в России родился Пушкин, который написал: «Я Вас любил… ». И, тем не менее, я считаю: убийцы и есть убийцы, независимо от идеи. И это как раз то, чего не хотят до конца осмыслить и додумать некоторые люди. Нет такой высокой цели, ради которой можно было бы оправдать неправедный путь. Прочтите Достоевского, и вы поймете, это очень старые вопросы. До сих пор человек никак не может их решить. Я жила тогда, когда вокруг свирепствовала война, убийства, насилие и голод, и русская литература была для меня единственным убежищем. Выбор из двух зол – дело невеселое, но и выбора не было. Меня просто пожалели благородные люди, помогли мне, не все были звери. Во время войны я выкристаллизовала особый, собственный взгляд на существенное и важное, в том числе на литературу и поэзию: «Литература и чистая поэзия стремятся быть ничем иным, а только чистой поэзией», они и есть «моральная инстанция в конечности человеческого существования». У каждого народа свое представление о благополучии. Россия после утраты христианской веры и христианских идеалов, определявших цель и ценности жизни, превратилась в советское время в бесцельный трагический ландшафт. С собой в изгнание мы взяли единственную уцелевшую семейную реликвию – хоругвь – знак победы Христа над смертью! Эта хоругвь и поныне висит у нас дома.

Несмотря на весь ужас и трагизм пережитого во время войны, Светлана Гайер утверждает: «Мое отношение к Гете и Шиллеру несокрушимо. Учеба и литература – это единственная возможность сохранить наш прекрасный мир. Именно литература и поэзия спасли меня. Вместе с мамой мы переехали в район Гюнтершталь – южную окраину Фрайбурга в Брейсгау. Где с тех пор я живу в старом доме, который снимаю, он не является моей собственностью».

 

 

 

 

 

§684 · Июль 30, 2015 · N4 · · [Print]

Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта