В  2011  исполняется 270 лет со дня рождения  французского писателя Шодерло де Лакло, в 2013 – 210 лет со дня  его смерти. А в 1782 году  вышел в свет его роман «Опасные связи». Это почти мистическое скопление юбилейных, пусть и не самых круглых дат, заставляет еще раз задуматься  над тайной неувядаемой актуальности  единственного произведения артиллерийского офицера и, на досуге, писателя, опередившего «галантный век» и востребованного  веком компьютерным.

Современники встретили эту книгу настороженно и прохладно: все в ней было вроде бы привычно  и, в то же время, настораживало. В ХIХ веке  романом заинтересовался Стендаль. Великому мистификатору и художнику, также непонятому современниками, настолько импонировал неведомый шедевр де Лакло, что он готов был приписать авторство себе. Шарль Бодлер накопил солидные заготовки для  не написанной статьи о романе, так много сказавшем о «цветах зла» ХVIII столетия.  А затем и Генрих Манн  подробно откомментировал его в свете натуралистического опыта мировой литературы конца ХIХ века. Однако университетеское литературоведение упорно игнорировало фигуру Шодерло де Лакло (в классической «Истории французской литературы» Г. Лансона  это имя даже не упоминается).

И только во второй половине ХХ века роман становится предметом многочисленных штудий и бурных споров литературоведов, многообразие мнений которых предопределено высоким качеством  текста, подводящего  итог романных поисков ХVIII века. А  острую его актуальность  засвидетельствовали кинематографисты, начиная от экранизации Роже Вадима (1960) , через серьезные интерпретации С.Фрирза (1988)  и М.Формана (1989) ,  до малоудавшейся версии Ж.Дайяна (2003).

Постмодернистких интерпретаторов  привлекает в романе Шодерло де Лакло та многослойность, та виртуозная игра идеями и формами, которые предвещают современные «гипертексты» М.Павича и У.Эко. Ц.Тодоров находит в «Опасных связях»  открытия, ведущие к противоположным интерпретациям и расширяющие  возможности диалога текста с читателем. Поэтому мы свободно общаемся с удивительным художником из далекого уже времени, активным участником  и гениальным исследователем   которого был Шодерло де Лакло, обретающий  все возрастающее  число благодарных собеседников в непредсказуемом   будущем.

Во время Великой французской революции он был в гуще событий вместе с якобинцами, близкими к Дантону. Он внес весомый вклад в победу революционной армии при Вальми, благодаря смелым реформам в артиллерийском деле.  Первый консул Республики, Бонапарт,  назначил его генералом французской армии. Он  умел защищать свои убеждения пером и оружием, сидел за них в тюрьме и рисковал жизнью. Разумеется, такой человек не мог стоять в стороне от  Просвещения – оно сформировало его как личность. И если видеть в этом движении не только созревание  идей преобразования абсолютистского общества, но и раскованность и диалектичность мышления, его независимость, интеллектуальную отвагу, то  Шодерло де Лакло  был настоящим сыном  этой эпохи.

Богатство разнообразных поисков искусства того времени он синтезировал в новаторской  модели популярнейшего во второй половине ХVIII века эпистолярного романа. Поскольку эта форма  не предполагает  функции автора-повествователя, имитируя   документальность текста, якобы созданного самоигральными, самостоятельными  персонажами, Шодерло де Лакло, традиционно маскируясь в героях, развивает и, в то же время,  обнажает прием в  предисловиях  «издателя» и «редактора». И, если функция этих метафабульных элементов обычно сводилась к повышению правдоподобия, к укреплению доверия читателя к вымышленным письмам,  де Лакло заладывает в эти предисловия бомбу открытого семантического конфликта.

Издатель предостерегает «слишком доверчивого читателя» от восприятия текста как документального, настаивая на том, что публикует «всего лишь роман», но его основной довод на убедительность не претендует: дескать, таких аморальных героев и таких ужасающих поступков в нашей стране, да еще в наше время быть просто не может. Редактор же в своем предисловии, напротив, настаивает на аутентичности писем, подтверждая это подробным рассказом о том,  как он их компоновал, придерживаясь  принципа хронологии и, соблюдая последовательность хода событий,  как отбрасывал или сокращал те  письма, которые не содержали новой информации и т.д. Редактор также включает в текст немногочисленные, но систематические примечания, подчеркивающие его отстраненность от «документальных» писем. Однако издатель оставляет за собой последнее слово, особо заявляя о возможном продолжении романа о приключениях Сесиль де Воланж, но только, если того пожелает  публика. Таким образом, автор закладывает основы для своей игры с читателем, с самого начала  выстраивая  текст в расчете на драматическое столкновение разных его толкований.

Еще одна ловушка для читателя спрятана в совсем уж алогичном согласии обоих публикаторов: им  произведение  единодушно не нравится. Все это призвано  направить  восприятие романа в область серьезных раздумий о правде и правдоподобии в искусстве, о философских и нравственных коллизиях, развернутых в произведении, о роли автора и читателя в создании текста, о жанровой природе этого текста т.д.  Своеобразие и сила этого романа в том, что заданные в предисловиях  правила игры органично  формируют природу основного текста, последовательная ироничность и многозначность которого вызывает читательское удивление и активность .

Роман в письмах отвечал духу «диалогичной эпохи», когда вольные и бурные дискуссии охватили общество. В ХVIII веке стремительно развивалось почтовое дело – ведь едва ли не все обученные грамоте вступали в переписку,  которая становилась не только модой, но и культурной потребностью. Классики эпистолярного романа: Руссо, Монтескье, Ричардсон, Гете  блестяще воспользовались этим жанром для самоанализа  героев,  для проникновения  в  потаенный мир эмоций и рефлексий в процессе его самоосознания. Отсутствие авторских комментариев требовало повышенной активности читателя, вынужденного самостоятельно осмыслять сюжетные события,  из нескольких субъективных версий вырабатывать свой взгляд на персонажей. Впитав и переосмыслив опыт сентименталистского эпистолярного романа, Шодерло де Лакло «снимает» его тонкой, но системной, всепроникающей пародийностью, откровенной стилизацией, соседствующей с элементами различных жанровых систем и художественных направлений. Все это сближает его роман с лучшими образцами постмодернистского  искусства ХХ века, достижения которого вобрал в себя современный читатель. «Опасные связи» и в историко-литературном плане гораздо ближе к постмодернистской эстетике, чем  к романным моделям ХIХ века и модернизма.

Однако де Лакло свой роман датирует ХVIII веком, хотя и без более детальных уточнений: 175 писем отосланы девятью персонажами с 3 августа по 14 января 17… года. Все действующие лица сообщают друг другу о событиях своей жизни, о поступках других участников сложных интриг, составляющих основу напряженного сюжета, в свою очередь, глубинно обусловленного психологией персонажей. Основной пружиной действия является характер маркизы де Мертей, которая понуждает своего бывшего любовника виконта де Вальмона соблазнить  юную Сесиль, невесту графа де Жеркура, также  ее бывшего любовника, которого она таким  способом жаждет унизить. И до самой своей гибели Вальмон так и не понял, что он сам стал послушным орудием и жертвой  покинутой им некогда любовницы. Многочисленные письма маркизы к Вальмону пронизаны не только  безграничным самолюбием и всепоглащающим эгоизмом (замешанном на гедонизме), но и хорошо рассчитанным лицемерием: «Тартюфом в юбке», «сатанинской Евой» назвал де Мертей Бодлер, не сводя однако традиционную уже концепцию этого образа к воплощению идей либертинажа ХVIII века. И впрямь, либертины освободили себя от всякой ответственности и каких бы то ни было «предрассудков», но они и не снисходили до лицемерия. Характер маркизы сложнее, и в финале можно допустить, что Вальмона она все же — по-своему — любила. Де Лакло наделяет ее незаурядным умом, знанием психологии и правил светского поведения, что вкупе с безграничным цинизмом, позволяет ей достичь полного успеха в уничтожении всех своих «врагов». Но вместе с ними она полностью разрушает себя и свою судьбу. Все это  опять же опровергает комплекс либертинных идей, которые для автора не являются истиной, как, впрочем, и другие частные постулаты, выработанные веком Просвещения.

Постижение сложных, бездонных человеческих характеров  и судеб – вот истинная ценность романа Шодерло де Лакло. Система образов , как и компоновка писем ,  исходят из принципа контраста. Блестящий холодный ум многоопытной маркизы оттеняется недалекостью наивной и юной Сесили. Живиальный цинизм неотразимого  соблазнителя Вальмона противопоставлен сентиментальной книжной пылкости  кавалера Дансени. Активности этих героев противостоит группа персонажей-резонеров, но и они имеют свои слабости, определенные  как законами света, так и индивидуальными склонностями. Так, мадам де Воланж даже в голову не приходит считаться с чувствами юной Сесиль и, хотя она предостерегает Президентшу от коварства Вальмона, лицемерную дружбу де Мертей  принимает за чистую монету. В свою очередь, мадам де Розмонд, хоть и знает о «шалостях» своего племянника Вальмона, прощает ему все – даже погубление женщины, которая доверилась ей как лучшей подруге. Таким образом, «заботливой» матери Сесили недостает чуткости и прозорливости, тогда как мудрая рокайльная аристократка не обладает моральными принципами, чтобы спасти невинность и осудить  своего племянника.

Впрочем, образ Вальмона выписан в романе так, что  перед ним безоружны не только женщины: Милош Форман, в юности прочитавший «Опасные связи», воспринял Вальмона как пример для подражания и  только в зрелости, уже  работая над экранизацией романа в Голливуде, ушел от его идеализации – пусть и не так далеко, как Дж. Малкович в фильме  С.Фрирза.

Мастерски создавая сложные характеры через способ мышления и стилистику высказывания,  де Лакло целенаправленно избегает однозначности, сведения  к функциям добра и зла, неизбежного, если судить персонажей по поступкам. Недаром в предисловии редактор предупреждает, что это собрание писем понравится немногим: развращенные испугаются разоблачения, ригористы возмутятся аморальностью, вольнодумцы —  набожностью положительной героини, а верующие не простят ей того, что ее добродетель не устояла перед страстью. Очевидно, что только свободные от предвзятых установок  и мыслящие читатели могут понять и принять эту книгу, и автор настраивает их на вдумчивое чтение.

Что касается собственно литературного дискурса, то в романе переплетаются и пародируются мотивы и принципы классицистского, рокайльного, реалистического и сентименталистского направлений, в руслах которых развивался французский роман ХVII- ХVIII веков. Именно поэтому шедевр де Лакло  не укладываеся ни в русло реализма, куда втискивало его советское литературоведение, ни, тем более, как порой это делают в постсоветские времена, в рамки рококо. Штучность этого романа определяется тотальной полемикой автора с уходящей литературной эпохой, в результате которой рождается независимость позиции и художественная оригинальность.

На первый план в этой полемике выходит сентименталистская (чаще всего, кстати, эпистолярная) модель романа, как самая близкая и актуальная в конце ХVIII века. Наряду с усвоением и развитием великих  философских и эстетических открытий сентименталистов  и, прежде всего, конечно, Ж.Ж. Руссо с его проникновением в царство чувств,  как антитезы не желающему сходить со сцены классицистскому рационализму,  многие романные ходы откровенно пародируются. Ставший уже классическим роман Руссо – а вместе с ним и система руссоистских идей  — к исходу  века порождает не только подражание и развитие, но и принципиальную полемику. «Роман с  тезой» де Сада,  «Жюстина, или несчастья добродетели» (1791), выстроен как тотальная антитеза утопической руссоистской концепции  нравственного человека.

Ревизия просветительских идей в романе  де Лакло  тоньше и убедительнее. Он  избегает  категорических отрицаний любых концепций человеческой природы, погружая читателя в ее диалектическую сложность и противоречивость, создаваемые множественностью  субъективных точек зрений , ракурсов изображения событий и поведения персонажей. В «Опасных связях» бросаются в глаза многочисленные аллюзии и фабульные параллели с «Новой Элоизой», столь системные, что  заслуживали бы специального исследования. Но не авторы писем, а читатель самостоятельно сопоставляет, анализирует и делает умозаключения, к которым его незаметно подводит  автор -тонкий психолог и диалектик, свободно выражающий в сюжете и в поэтике своего романа собственную позицию в литературных и философских спорах уходящего века. Избирательное наследование  естественно и непринужденно сочетается с критическим пересмотром, рождая собственное видение мира и человека —  оригинальное и перспективное.

Все персонажи романа де Лакло противопоставлены идеальным в своей логической последовательности героям  Руссо, внутренний мир которых принципиально независим от повседневных условий их существования. Несовершенные или даже извращенные герои де Лакло существуют в конкретных условиях уходящего мироустройства, которое одновременно сформировало их и сформировано ими. Все они или не научились любить,  или утратили эту способность. Любовь, которой поглощены герои «Новой Элоизы», превращается в опасную игру, борьбу самолюбий, бессердечную светскую забаву. Стилистика некоторых писем Сесиль и Дансени, не теряя искренности и наивности, все же тяготеет к пародированию душевных излияний  хотя бы оттого, что они надуманы или заимствованы.  И если роман Руссо возник как антитеза рационализму, то роман де Лакло  — синтез рационализма и чувствительности, а, в результате, – их переосмысление. Интересно, что культ природы, живое переживание пейзажа, столь важное для философии Руссо и для духовной жизни его героев, совершенно исключены из круга интересов персонажей де Лакло, даже в условиях жизни в сельском имении м-м де Розмонд. Пламенное и такое естественное в их возрасте чувство Сесиль и Дансени оборачивается тем, что неопытная девица как-то незаметно для себя ставшая любовницей Вальмона, продолжает писать любовные письма учителю музыки. А тот, в свою очередь, убивает Вальмона на дуэли в защиту чести своей любовницы  маркизы де Мертей, а не Сесили.  Не принимая руссоистской идеализации человека,  де Лакло, однако,  далек и от идеализации рационализма, блестящие образцы которого демонстрируют наделенные изощренным умом самые отвратительные персонажи романа.

Однако же  все герои де Лакло, независимо от их убеждений и характеров, живут и действуют как реальные люди  в соответствии с присвоенными  им писателем качествами и страстями. Их характеры не столько природны, сколько продиктованы обществом, «светом» на пороге революционных изменений, до которых, впрочем, им нет никакого дела.

И все же за сплетением светских отношений стоят кризисные процессы кануна Великой французской буржуазной революции, приближение которой предощущали  и  фиксировали самые чуткие художники этого полифоничного и полемичного  времени. Трезвый взгляд на природу человека, беспощадная правда характеров, независимость от утопических надежд просветителей – все это диктует де Лакло идею необходимости личного выбора, личных поисков  Истины и Добра, идею, сближающую его с Дидро. И, несмотря на то, что романы Дидро не стали фактом литературной жизни ХVIII века, они помогают потомкам осознать историко-литературную закономерность шедевра Шодерло де Лакло. Как показывает С.Тураев,  Дидро в «Племяннике Рамо», опубликованном  в 1823, но написанном в 1762г., опровергает метафизические просветительские концепции. Дидро не гарантирует преодоления зла путем усовершенствования человеческой природы, которую представляет уже и не исчерпывающе понятной.

Идущий своим путем к пересмотру просветительских взглядов на природу человека  де Лакло персонифицирует в своем полифоничном романе многообразие этих представлений, но  не в форме идейных споров, а в дискурсе художественного выражения, моделируя  и одновременно  критически переосмысляя  картину реальной духовной жизни предреволюционной Франции. Сходные процессы  можно увидеть и в изобразительном искусстве, где усиливается тенденция отхода от условного, стилизованного изображения. Великий Ж.Б.Шарден в своей картине мира соединил достоверность изображения вещей и людей с глубоким проникновением в их сущность. Столь же пристально вглядывается в сущность своих моделей Ж.А.Гудон, как будто следуя в своих скульптурных портретах принципам, сформулированным автором «Опасных связей»:  «Наблюдать, ощущать, живописать».

Достигая психологических и философских глубин в истолковании вечных и общечеловеческих проблем, Шодерло де Лакло  исходит из повседневного личного опыта, из естественного погружения в свою современность, аромат которой передается читателю будущих   времен, усиливая магию воздействия шедевра. Именно этим можно прежде всего объяснить неудачу  киноинтерпретаторов романа, перенесших фабулу в обстоятельства ХХ века. Конкретные психологические мотивации поведения персонажей де Лакло им приходится  сглаживать или менять, что влечет за собой переделку  сюжета и невосполнимое упрощение характеров. Утрата «датированности» и «местного колорита» — качеств, утвержденных романтиками, но прозреваемых некоторыми доромантическими гениями, акцентирует унылую и плоскую идею извечности зла и его глобальной безликости. А де Лакло заставляет и  сегодняшнего  читателя ужаснуться и попытаться самостоятельно понять именно ту эпоху  и уж только после этого – свою.  Тем не менее, нельзя не понять, почему кинематограф так настойчиво обращается  к «Опасным связям»: помимо ярких характеров, напряженного развития интриги, последовательной интерактивности текста, автор как будто прозревает язык еще не родившегося искусства кино, готовит его.

Форма эпистолярного романа давала возможность уменьшить давления автора на читателя, но ни Ричардсон, ни Гете, ни Руссо этой возможностью системно и целенаправленно не воспользовались.  Для Руссо важнейшей целью «Новой Элоизы» оставалась пропаганда своих философских и социальных идей, которые в переписке и обсуждают его герои. Герои Шодерло де Лакло обсуждают свои конкретные дела, плетут интриги, не очень вдаваясь в мотивацию и истолкование своего поведения. Выводы должен был делать читатель, которому автор дал возможность сопоставлять как будто случайно соседствующие письма. Однако искусство их состыковки свидетельствует об осознанном  монтажном мышлении художника, блистательно осуществленном за столетие  до его «открытия». Современные культурологи      рассматривают монтаж как древний и универсальный для всех искусств способ композиции повествования, хотя  осознание его возможностей пришло на раннем этапе развития кинематографа. Если вначале монтаж (или во французской традиции – соupage) использовался как средство последовательного показа дискретного сюжета, то сознательное  сопоставление разнородных кадров открывало мощные возможности  руководства восприятием текста, избегая вербального изложения  идей. Эпистолярный роман с его естественной дискретной структурой, постоянно меняющейся точкой зрения на фабульное развитие (что соответсвует кинематографическому  «ракурсу») предоставлял широкие возможности выражения авторской  позиции, формирования читательского восприятия и моральной оценки действий героев. Обдуманное сопоставление двух или нескольких писем зачастую напоминает у де Лакло эйзенштейновский «монтаж аттракционов», толкающий читателя к выводам, сделанным  самостоятельно, на основании объективных «документов»,  без давления автора.

В письме №47 Вальмон издевательски  детально повествует маркизе, как  он пишет любовные признания м-м де Турвель в постели куртизанки, которая потом с хохотом читала их, как в данный  момент читает маркиза де Мертей, чье циничное наслаждение возрастает оттого, что именно ей  поручает Вальмон переслать это письмо многократно обманутой и униженной Президентше.

Письмо №48 – то самое, которое  Вальмон писал «в объятиях продажной  девки», буквально фиксируя  то, что он проделывал с нею, но подавая это как мечты о любовном свидании с м-м де Турвель.

Письмо №49  – от Сесиль к кавалеру Дансени – уведомляет о разрыве отношений с ним, якобы в связи с религиозными соображениями. «Искреннее» объяснение в любви к адресату на фоне регулярных любовных свиданий с Вальмоном воспринимается как гротесковое соединение абсурдности и пародийности.

Письмо №50 – ответ м-м де Турвель на издевательские признания в любви Вальмона – демонстрирует светлый разум любящей женщины, которая  интуитивно угадывая неискренность и предательство Вальмона, предощущает беду, при этом не имея сил преодолеть свою любовь к нему.

Эти  соположения писем, выявляющие глубинные смыслы друг друга, рисующие ситуацию в разных ракурсах, раскрывают и субъектов переписки — каждый раз в ином свете. Но нет никаких сомнений в том, что заигравшиеся гедонисты, перешедшие все границы на пути рокайльных забав, не вызывают сочувствия автора.      В объективном монтажном показе  писатель выражает свою позицию совершенно определенно, избегая при этом морализаторства. Одновременно возрастает динамичность действия, плотность информативности текста и напряженность коллизий и конфликтов, движимых не персонифицированными идеями, и даже не идейными противниками (разве противники Вальмон и маркиза? Они единомышленники!) – а страстные и яркие       индивидуальности, живущие в романе самостоятельной жизнью    творений большого художника. Непредсказуемость чувств, мыслей,  поведения диктует развитие сюжета, ломающего  сложившиеся  литературные стереотипы, в том числе и тотально трагическую развязку: в этой  имморальной игре без правил победителй быть не   могло.

Высокая мера интертекстуальности , редкостная даже в ту бурную   многоголосную эпоху,  приобретает в романе де Лакло особое качество, уникальное и культурологически перспективное. Оно        близко ХХ веку  принципом деконструктивизма: автору удается не упустить ни одной существенной эстетической или идеологической   концепции ХVIII столетия, избегнув  при этом  буквального наследования или категорического отрицания. Но он и не суммирует их механически. Он создает свой неповторимый  рисунок на том «роскошном пиру форм и разгуле красок», которые, по выражению Виктора Гюго,были присущи искусству ХVIII века.

§666 · Июль 30, 2015 · N4 · · [Print]

Comments are closed.

"Гуманитарный научный журнал" | ЦНИИ "Парадигма"

Прием пожертвований на развитие проекта